Павел сел, чувствуя, что спина затекла так, словно он спал на камнях. Спустил ноги вниз, почти наступив на сумку, брошенную в ночи. Осмотрел состояние комнаты и ту часть кухни, что была видна с кровати: осколки всех мастей, подтеки на стенах, залитый пол и какие-то тряпки, а за окном цвело и пело лето, особенно контрастируя с его реальностью внутри дома и в душе. Некуда ехать, вдруг понял Паша, и не потому, что его никто нигде не ждёт, а потому, что толку от этого никакого не будет. Вчера он уже попробовал.

Нащупав ступнями сланцы, Паша поднялся.

– Так, – хрипло произнес он в пустоту. Голос прозвучал чужим, но в нём уже не было вчерашней истерики, только глухая, тяжелая решимость. – Кофе, перекур и поехали.

Он начал с осколков. Сметая стёкла, выметая их из каждого уголка и слушая, как они неприятно хрустят и скрипят под ворсом веника, Паша испытывал только стыд, но не останавливался. Нашёл на повети старый мешок, скидывал в него всё сломанное и побитое, что нельзя сжечь, чтобы потом отвезти в мусорный бак. Остатки еды, раскиданные по кухне, пошли в ведро. Сломанную мебель он выносил в сад, планируя потом разобраться, что с ней делать и есть ли смысл чинить. Дальше были липкие лужи. Наполнив ведро теплой водой, Паша, сидя на корточках, драил пол, преодолевая режущий глаза запах спирта. Голова полнилась мыслями настолько, что он и не понимал, что работал в тишине, вся жизнь была снаружи. Когда дело дошло до стен и спасения обоев, стало понятно, что оттереть тут не получится, старые обои просто сползали вслед за движением влажной тряпки.

Паша застыл посреди комнаты, уперев руки в бедра, критически глядя на пространство и решая, как поступить. Вчера он уничтожил мир своего умершего двадцать лет назад деда, почти всё старое, что было старым ещё при Иване Степановиче Самсонове, разрушено, а то малое, что осталось, падёт, когда «рука чистоты» достигнет этих мест.

Из-за открытых дверей и окон по дому гулял сквозняк, и, несмотря на ещё держащийся запах и лёгкую убитость помещения, Паша почувствовал, что дом как будто начал дышать. К ночи он уже снимал обои в кухне, подцепляя края тупым ножиком. Бумага не всегда шла охотно, рвалась кусками, часто вместе со штукатуркой. Паша работал механически, мышцы уже горели, ныли плечи, он устал, но не останавливался, потому что этот физический труд был его единственным лекарством.

Весь следующий день он дочищал стены, в том числе в главной спальне. Нетронутой оставалась пока только вторая комната, которой он совсем не пользовался, только иногда искал там что-нибудь для хозяйства. Раньше в ней спали родители, когда приезжали, а когда их не было, там жил Павлик. Вечером стены были уже голыми. Пыльными, грязными, но это был настоящий сруб, красивый своей естественностью. Паша сидел посреди комнаты на корточках, вытирая лицо тыльной стороной ладони, и смотрел на результат. Впервые за долгое время он видел не запустение с громким эхом прошлого, а чистый лист.

Ещё день ушёл на очистку помещений от пыли, паутин и старых проводов. Паша снял весь текстиль: занавески с окон, шторы с дверей, кухонные полотенца, покрывала с кровати и дивана. Всё это было уже изношено до крайней степени и не представляло никакой исторической ценности, поэтому он просто сложил их на выброс в мешок. С кроватью тоже надо было что-то решать, неудобный матрас скрипел при смене положения, а в некоторых местах откровенно причинял боль. Ложась спать в тот день, Паша решил, что утром поедет в районный центр и выберет себе что-нибудь подходящее не только по удобству, но и по размеру. Комната уже преобразилась, хотя он только убрал старые обои и многочисленные тряпки.

Утром, сразу после пробуждения, не давая себе возможности передумать, Паша прыгнул в автомобиль и уехал за шестьдесят километров в ближайший город. В гипермаркете он провел несколько часов, выбирая новую кровать, матрас, постельные принадлежности (подушки, одеяло) и бельё, заодно купил комплект новой посуды, в том числе кухонной утвари, кое-что для клумбы перед домом, где мама раньше сажала цветы, краску для забора и ещё одну для обновления оконных рам, и разные мелочи, которые он давно собирался приобрести в дом. Договорился о доставке на следующий день, хоть расстояние и вышло ему в копеечку, но вариантов не было.

После этого он не покидал дом в течение трёх дней, если не считать бесконечные перекуры. Он покрывал стены антисептиком, глядя, как кисть скользит по дереву, оставляя за собой ровную влажную полосу, которая медленно высыхала, превращаясь в кожу дома. Паша повесил новую сушилку на старом месте, смазал петли на дверях, вычистил каждый угол и вымыл каждое окно так, что мир за стеклом казался ещё сочнее и ярче, открывая взору заросший сад (до него он ещё доберётся). В спальне он собрал крепкую двуспальную кровать, застелил её новым белым бельём с полевыми цветочками на принте, взбил подушки и накрыл бело-серым пледом в рубчик с изящными кисточками по длине всего края. Это был новый мир. Больше не берлога, не пещера для отшельника, которому нужно скрыться от мира. Комната выглядела светлее, чем при прежних голубых обоях, её наполняли воздух, чистота и простор.

Паша стоял посередине спальни, держа в руках мокрую тряпку. Он устал, кости ломило, под ногтями забилась грязь. Но голова была ясной. Впервые за много лет в голове не было шума. Не было ни злости, ни страха, ни тяги заглушить одиночество алкоголем. Только тишина чистого начала. Как пустой лист с мигающим курсором, готовым бежать по строчке, наполняя её словами.

В тот же вечер он увидел пропущенный от отца. Папа нечасто ему звонил, предпочитая решать вопросы через мать, потому что они с Павлом в основном не могли найти общего языка. Пашка откровенно пытался конфронтировать, бойкотируя любые нравоучения, отец, в свою очередь, считал необходимым учить сына жизни, сколько бы тому ни было лет.

Устроившись на пороге двери с повети в сад и закуривая сигарету, Паша перезвонил отцу. Тот ответил сразу, тоже курил, судя по тому, как произносил слова, спрашивал о жизни, какие новости, когда ждать его обратно. Паша отвечал неохотно, ему, как и всегда, хотелось закрыться от папы, не говорить лишнего. Он любил отца, ценил многие его качества, уважал жизненную позицию, но не хотел его вмешательства ни на каком уровне. Сегодня Паша уже знал, что корни всех этих проблемных отношений происходили из того конфликта, в котором его – юного, незрелого, оставили без объяснений, считая, что парень всё поймёт, когда вырастет. Парень вырос, и недоверие выросло вместе с ним, а ложь, вылитую в лицо, словно ведро помоев, так никто и не убрал за собой. Прежний Паша требовал бы от отца извинений, объяснений и провоцировал на конфликт, но человек, сидящий тем вечером на пороге дедова дома, не нуждался во всём этом.

– Знаешь, что я понял, пап? – сказал Паша, затягиваясь сигаретой, глядя в звездное небо. – Помнишь тот день, когда ты сказал мне о Свете, когда я застал вас на улице, и потом скандал был дома, а ты уходил из семьи?

– Припоминаю, – ответил отец.

Паша мысленно посмеялся над тем, как отец продемонстрировал, что этот день не имел для него особого значения.

– Я понял, почему у меня всё так с женщинами, – тихо сказал он, выпуская дым в темноту. – Почему я пью, когда мне хорошо, и когда плохо. Почему я всё ломаю, как только кто-то подходит слишком близко.

В трубке повисла тишина, только слышно было, как отец тяжело вздохнул и щёлкнул зажигалкой, вероятно, закуривая вторую сигарету подряд, он всегда курил по две сразу.

– Паш, я ведь объяснял тогда...

– Нет, пап, не перебивай, – мягко, но твердо остановил его Паша. – Я не говорю это, чтобы ты оправдывался. Просто хочу, чтобы ты знал. Я тогда понял одну вещь: тот, кто тебя любит, обязательно что-то скрывает. И чем сильнее любовь, тем более пугающей окажется правда, когда она откроется. 

Он замолчал, глядя на тлеющий уголёк сигареты.

– Кажется, я вырос с мыслью, что доверие – это ловушка. Что в любой момент пол может уйти из-под ног. Представляешь? Поэтому я сводил все свои отношения на нет. И напивался, не желая чувствовать, как всё меняется.