– Какой смелый малыш, – ласково прошептала Тоня.

Всё, что я видел, – это её губы и глаза. Сердце стучало прямо в голове и в джинсах. Я сходил с ума. На счёт три всё началось сначала, только я пустил в ход и руки, обняв девушку за талию и прижимая её к себе крепче и крепче. Мгновенье спустя Тоня повисла на мне, смело целуя в ответ и издавая такие звуки, какие я встречал только в кино для взрослых.

Голова кружилась, я уже боялся, что не выдержу, когда она остановилась и посмотрела на меня с интересом. Губы красные, глаза блестят, волосы растрепались от трения о кору дуба. Кажется, я сдвинул ей футболку набок, отчего ткань плотно натянулась на полной груди, прорисовывая силуэт так, словно девушка была обнажена.

Антонина поправила одежду и вытерла тонкими пальцами губы, не спуская глаз. 

– Мне пора, – игриво сказала она, выскальзывая из кольца моих рук.

И только в этот момент мне словно разложило уши, и я услышал рокот мотоцикла на дороге.

– Куда ты? – спросил я, ещё как будто не понимая, что поцелуев больше не будет и тем более не будет ничего большего.

– Танцевать, – просто ответила она и пошла через траву и деревья к дороге.

Я слепо двинулся следом, надеясь, что истинная причина окончания сеанса поцелуев кроется в чём-то менее убивающем подростковую самооценку, но нет, всё было именно так, как оно и выглядело. Тоня вышла на дорогу, подошла к мотоциклу, на котором сидел Андрей Петров, затяжно поцеловала его в губы и лишь потом села за его спину, обняв за талию, чтобы вместе уехать.

Кажется, я полный идиот, но даже при этом хотел ещё. 

Свет, идущий от настольной лампы, помигал и потух, оставив Катю в кромешной темноте. Она отложила ручку, открыла верхний ящик и достала фонарик. Выкрутив неисправную лампочку, пошла вниз, чтобы взять в кладовой другую. А когда уже снова направлялась к себе, из прачечной вышла мама.

– Катюшка, ты занята? – прощебетала она, с восторгом рассматривая свою единственную дочь, такую взрослую и красивую. – Может, добежишь до Павлика, надо ему белье отдать, и чтобы обязательно сразу повесил, – надо досушить, чтобы не задохнулось. 

– Да, пару минут, мам.

В десять вечера ещё можно было прийти к соседу и не выглядеть невежливой, тем более свет в доме горел, значит, хозяин не спал. Лёгкая тревога, однако, терзала Катины мысли, потому что с каждым разом это всё больше походило на игры с тигром в клетке. Наружные двери были открыты, а в кухонную она постучала, чтобы не застать мужчину врасплох.

Павел сидел за столом над тарелкой с едой: какое-то мясо, овощной салат и варёная картошка, нарезанная крупными кусками. Рядом стояла рюмка, на столе среди крошек лежал хлеб. Отросшие волосы уже слегка кучерявились, но пока больше напоминали каракулевую шапку. Полинявшая бледно-красная футболка и тёмные спортивки завершали странный набор атрибутов тихого алкоголика. Услышав стук в дверь, Паша лениво оторвал взгляд от видео в телефоне и нажал на паузу жирными пальцами, вероятно, оставив след на экране, который вскоре высохнет.

– Сова, – довольно произнёс он, – проходи, я надеялся, что ты придёшь.

– Чего это вдруг? – удивилась она и подыграла, слыша по голосу, что московский друг уже в той стадии опьянения, когда говоришь больше, чем следовало бы.

– Потому что ты – моя любимая соседка, моя Сова Громова.

Катя улыбнулась, не в силах сдержать эмоции. Выпивший Павел становился нежным и более открытым, чем обычно, и, с одной стороны, это требовало усиления контроля над ситуацией, а с другой – подкупало, поскольку Катерина росла среди людей, которые считали, что у пьяного на языке то, что на уме у трезвого. Очень уж интересно было узнать, что на уме у конкретного человека.

– Я принесла твои вещи после стирки. Надо развесить, чтобы досохло.

Катя поставила мешок на пол, а когда увидела, что сосед, не поворачиваясь, поднял ближайшую к ней руку, словно открывая объятья и приглашая, пошла навстречу. Паша обнял девушку за талию сначала одной рукой, а затем и второй, прижимаясь щекой так крепко, что она неосознанно выпрямила спину.

– Сова, – пробубнил он в её свитер, сжимая ещё крепче и водя огромными ручищами по спине, – я тебя так люблю! Так бы и сидел с тобой в обнимку весь вечер.

Катя слушала это молча, плотно сжав губы и глядя на их слившиеся отражение в тёмном окне. Наверное, нужно было что-то сказать, но она совсем не знала, как правильно реагировать на это заявление. И в какой-то момент решила, что проще совсем не отвечать.

– Опять не веришь мне? – спросил Паша, подняв голову.

– Это просто слова…

– Ну и не верь, – произнес он, снова прижимаясь лицом, одна из рук уже перебирала её длинные волосы. – Разве я тебе когда-нибудь врал?

Катя задумалась на секунду и пришла к выводу, что ей не в чем его упрекнуть, лжи не было, но иногда ложь – это не то, что ты говоришь или делаешь. Иногда ложь – это заблуждение, искренняя вера в собственные мысли и ощущения, которые ты в решающий момент расценил неверно. Кате казалось, Павел запутался ещё где-то в самом начале, из-за чего терялся в терминах, и это касалось исключительно чувств и ничего более.

– Давай развесим бельё? – предложила она, чтобы уйти от скользкой темы, в которой они не найдут концов, сейчас уж точно.

– Сейчас, ещё чуть-чуть постой, – прожужжал он, прижимаясь к ней так крепко, что если бы кто-то увидел их в такой позе, не осталось бы сомнений ни в его словах, ни в помыслах. Но Катя знала, что он заблуждается.              

Паша снова оторвал голову, но не разжал объятий. Катя опустила на него взгляд, он смотрел снизу вверх с преданностью влюблённого щенка. Тёмные глаза блестели, но в них ощущалась такая тоска, словно он думал, что его бросят, и взглядом молил не оставлять.

– Где твои руки? – спросил он.

– Вот, – Катя с улыбкой подняла обе руки вверх, чтобы продемонстрировать.

– Почему я тебя обнимаю, а ты меня – нет?

– Потому что это я здесь любимая соседка.

– Жучка, – произнес Паша, сначала игриво ущипнув девушку за спину, а затем прижимаясь и как будто даже глубоко вдыхая её запах. – Моя Сова. Прикоснись ко мне? – фактически попросил он.

Катя сначала положила ладонь ему на волосы, а затем обняла обеими руками голову. Энергии тела захватили её в ту же секунду. То, что минуту назад казалось неловким и невозможным, после первого прикосновения сработало как зыбучие пески, поглощая сильнее. И эти прикосновения казались такими естественными, как будто были всегда, как будто ничего странного не происходило, и это не тот выросший мальчишка, который однажды разорвал её сердце в клочья.

Паша довольно заурчал, но, когда начал водить носом в разные стороны, всё ближе подбираясь к груди, Катя поняла, что с объятиями надо заканчивать, иначе игра приобретёт последствия. Она почти с силой отняла его голову от себя и заставила посмотреть в глаза.

– Давай повесим твоё бельё, иначе оно начнёт вонять, – Катя вырвалась из его рук и вернулась к сумке. – Где ты вешаешь обычно?

– Да я ни разу ещё столько не стирал, чтобы знать, – рассеянно улыбнулся Паша, поднимаясь на ноги. – Бабушка раньше вешала на улице, а зимой, вроде, на повети иногда. Кажется, я видел там верёвки. 

На повети он включил свет – маленькую лампочку, которая подсвечивала только ступени у входа. Для курения свет не требовался, а вот что-то искать в темноте и делать дела было сложновато.

– Где-то здесь, – сказал Паша, подняв руки в воздух, чтобы поймать верёвки на ощупь.

Катя вспомнила про фонарик, который так и не выложила, и выудила его из кармана, включая. Луч света, весьма мощный для такого компактного размера, осветил Пашино лицо, отчего тот сморщился, но улыбнулся.

– Боже, храни королеву, – шутя произнес он, – и соседей.

Верёвки были обнаружены чуть дальше, ребята сначала их протерли, потому что за двадцать полных лет там мог появиться целый паучий город. Вешали вдвоём, расправляя и встряхивая. Никто не разговаривал, но каждый знал своё дело без слов. Последние вещи пристраивали, уже обходя постельное бельё, расправленное как гардины, пригибаясь или обходя. И, держа в руках штаны, в очередной раз вынырнув из-под пододеяльника, Катя оказалась прямо в Пашиных объятьях.