Закрыв багажник, Паша повернулся. Они стояли в метре друг от друга, и между ними повисла густая, тягучая тишина, за пределами которой чирикали птички и играли дети, но Катя не слышала ничего из этого, когда смотрела в родные глаза. Ей казалось, он проверяет её, сканирует: как она себя поведёт после того ада, что они устроили друг другу на холме.

– Поговорим? – вдруг произнёс он. Голос был низким и ровным, без знакомых ноток вызова или мольбы.

Катя прикусила щёку изнутри, но кивнула, хоть и не была уверена, что это правильное решение. 

– Как ты, всё в порядке? – спросил он. 

– Да, всё хорошо, спасибо. 

– Я тут подумал... – Он сунул руки в карманы шорт, но тут же, словно спохватившись, вытащил их обратно. Скрестил на груди и снова опустил. – Мы ведь взрослые люди, Кать. Давай не будем избегать друг друга? Просто общаться. Как соседи.

Катя смотрела на него, впитывая каждую деталь, словно пытаясь напиться на несколько дней вперёд. Бледно-розовая футболка с растянутым воротом была испачкана белой краской – капля застыла на плече, ещё несколько на рукаве. Тёмно-синие шорты выцвели на бедрах. Он выглядел уставшим, но таким настоящим. И родным. Он не улыбался и не хмурился. В карих глазах не было привычного заискивания, как если бы он хотел прощения после ссоры, и не было огня завоевателя, который намеревался любым путём получить желаемое.

Паша чуть приподнял брови, не отводя взгляда. Катя неосознанно отзеркалила его жест, точно так же вскинув брови. И в этом мимолетном движении было столько их старого немого языка, что на секунду Катя подумала, что сейчас разревётся.

– Ты слушала меня? – спокойно спросил он, а в уголке его губ дрогнула тень улыбки.

– Думаю, да, – выдохнула Катя. – Просто общаться, без избеганий. 

– Да. Мы соседи, друзья детства. Давай останемся ими? 

– Это возможно? – с сомнением спросила она, потому что не могла поверить, что можно просто забыть обо всём. 

– Давай попробуем, – Паша смотрел на неё серьезно, ожидая ответа. – Ты согласна? 

Катя помолчала, глядя на каплю белой краски на его плече, потом медленно кивнула.

– Давай попробуем.

Паша криво улыбнулся в ответ. 

Уже садясь в машину, Катя задержалась в открытых дверях и окликнула Павла:

– Спасибо за помощь с продуктами. 

– Обращайся! – крикнул он в ответ так естественно и легко, что у Катерины защипало в носу. 

Она возвращалась домой, периодически глядя в зеркало заднего вида, где отражалась серебристая «Тойота», следующая за ней, не обгоняя и не отставая. На душе было такое удивительное спокойствие, как будто закончился еще один долгий, изматывающий учебный год. Или как будто она свела дебет с кредитом и увидела, что они снова в плюсе. Или как если бы дом, который она так долго проектировала и обставляла, наконец был готов принять гостей. Она не знала, удастся ли им с Пашей преодолеть ту эмоциональную гравитацию, которая возникла между ними и разрослась за последние месяцы, но впервые за долгое время ей не было страшно это проверить.

Энтузиазм её продлился ровно сутки. Утром ей снова стало нехорошо, вплоть до того, что она еле успела добежать до уборной, а потом ещё некоторое время сидела на полу ванной, обхватив колени и глядя на свои трясущиеся руки. Когда она готова была встать и умыться, и холодная вода попала на горящую от недомоганий кожу, Катерина вдруг поняла, что у неё уже одиннадцать дней задержки. Она застыла над раковиной и в шоке уставилась в свои серые глаза в отражении.

К вечеру перед ней лежал тест на беременность. Катя, не двигаясь, сидела за своим столом, где в паре сантиметров от многочисленных чертежей нового участка и вырезок с идеями лежала тонкая пластиковая палочка с двумя красными полосками. Катя едва дышала, гипнотизируя тест. По щекам текли слёзы. Она не могла ни объяснить их, ни остановить. И впервые за последние годы ощущала, что совершенно не знает, что делать дальше. Контроль, который она выстраивала годами, рухнул в одну секунду, и это пугало больше всего.

Дверь тихонько открылась, и вошла босая Лена, в одной руке она держала радионяню, в другой – пустую кружку. Она знала про тест, потому что лично всунула его невестке в руки, достав его из своих запасов, когда увидела, как та рылась в шкафчике их ванной на втором этаже. Лена и сама была уже на девятнадцатой неделе беременности, поэтому пары слов о симптомах хватило для описания ситуации.

– Ну чего там, Котя? – спросила она, используя имя так же, как делала её маленькая дочка. 

Катя медленно подняла на неё глаза. Лена шагнула ближе, посмотрела на стол. 

– Ой… – выдохнула она, поставив кружку и прикрыв рот ладонью.

В её глазах тоже заблестели слёзы, но она старательно их смаргивала, боясь нарушить этот хрупкий момент. Катя прикусила обе губы сразу, пытаясь успокоиться, но слёзы только полились сильнее, перехватывая дыхание.

– Ты почему плачешь? 

Лена сначала нахмурилась от непонимания, затем бросила на кровать радионяню и, не говоря ни слова, обняла подругу за плечи, прижимаясь щекой к её макушке и ритмично поглаживая спину, как часто успокаивала маленькую Тому, когда та капризничала перед сном.

– Я не знаю, – мотая головой из стороны в сторону, ответила Катерина, не в состоянии сдерживать слёзы, – не знаю...

– Кааать, ты будешь мамой, - сквозь собственные слёзы рассмеялась Лена, крепче прижимая невестку к себе. – Слышишь? Ты будешь мамой, Катя.

Она кивала и плакала, и упрямая улыбка осветила её лицо. Это был обрыв, с которого очень хотелось прыгнуть с разбега, и она прошептала: 

– Я счастлива, – голос дрогнул и окреп, когда Катя добавила: – Я очень счастлива.

Позже, когда Лена ушла, а жители «Громова» уединились в своих мирах, Катя лежала в кровати. Через открытое окно доносились звуки деревенской ночи, в соседней комнате Ваня перебирал клавиши баяна, наигрывая что-то грустное и светлое, а в тёмном небе висел яркий, острый серп молодой луны.

Катя смотрела в потолок, где плясали тени от веток, и пыталась осознать всё, что с ней произошло за последние месяцы. Как на месте абсолютной, выжженной пустоты вдруг зародилась жизнь.

Она уже начала понимать некоторые вещи, но сейчас, в этой тишине, Катя боялась даже думать в ту сторону: если назвать это вслух, придётся что-то решать. А она ещё не была готова. Столько всего предстояло обсудить, в стольком разобраться.

Катя прикоснулась к животу. Она ещё ничего не чувствовала, но знала, что всё уже изменилось.

Следующий день Катя полностью посвятила подготовке «Июля» к приезду новых гостей. Было жарко, она быстро уставала и по-прежнему чувствовала себя немного ослабленной, но не прекращала работу, периодически присаживаясь и вытирая пот со лба или перевязывая пучок на голове, потому что это позволяло ей быть в одиночестве и хорошенько обдумать всё, к чему её подвела жизнь. Снимая использованное бельё, собирая полотенца и скатерти, вынося на крыльцо лоскутные дорожки для выбивания пыли, Катя пыталась разложить мысли по полочкам, чтобы выработать план, а лучше не один, потому что, если что-то пойдет иначе, нужно быть готовой.

Одно она знала точно – малыш родится вне зависимости от того, какие отношения будут с его отцом и захочет ли он принимать в этом участие. Любая мысль о будущем ребёнке вызывала в Кате такую бурю восторженных эмоций, что она сразу начинала улыбаться. Она несла тряпки в прачечную, задрав голову к небу, мечтательно глядя на синеву и белые акварельные разводы облаков, не веря сама себе. И после загрузки стиральной машины вдруг поняла, что ей надо подумать о том, как сказать обо всем Паше. Она подняла с земли гаечный ключ, вероятно, выпавший, когда мужики пытались починить газонокосилку, и, в задумчивости поглаживая прохладный металл, пролежавший в траве и оттого не нагретый солнцем, перебирала разные варианты реакции своего соседа на предстоящее отцовство.

Навязчивая мысль, словно птица, стучащая клювом в окно, тревожила Катерину весь день. О том, что она не была честна с Пашей, говоря о чувствах. И была неправа, пусть и искренне заблуждалась, но по сути оказалась сама именно такой, каким считала его.