Я повернулась к дочке спиной, чтобы она перестала цепляться за меня глазами, надеясь раскачать на игру, и взяла в руки телефон. Пока Даша засыпала, я отвечала текстом, но как только появилась возможность, вышла на кухню и набрала Катю сама, одновременно включая чайник.

– Что у вас новенького? – спросила я, нарочито бодро, слегка подсаживаясь на подоконник. – Как там мой кудрявый малыш? Он небось снова успел обрасти?

– Есть немного, – спокойно ответила Катя без особого энтузиазма, я бы даже сказала, что голос её был слишком безэмоциональным. – Вроде в порядке.

– Вроде? – я нахмурилась. – Что-то случилось?

– Мы не общаемся.

Я замерла с наклоненным чайником в руке, не успев налить себе кипяток в кружку.

– Это ещё с той ссоры? Когда он вернулся из Москвы и устроил цирк на берегу?

В последние дни мы с Павликом не списывались и не созванивались. Я старалась не вмешиваться, потому что слишком люблю это дело, а парню в его возрасте надо дать даже не возможность жить своей жизнью, а скорее подзатыльник, чтобы ни за кого не держался и действовал по собственному усмотрению. В общем, я решила стоять в стороне и смотреть издали, как растёт этот упрямый цветочек, покуда сам не обратится за помощью. А он не обращался.

– Можно и так сказать, – сухо произнесла Катя. – После этого мы один раз поговорили и разошлись восвояси.

– В смысле? Вы больше не встречаетесь? – мне вообще не понравилась эта эмоциональная отчужденность в её голосе. Потом я решила, что недостаточно ясно выразилась и уточнила ещё раз: – Как мужчина и женщина.

– Нет. Я, честно говоря, думала, что он после того разговора уедет. И он даже уехал, но потом… Оказалось, нет. – Катя помолчала, а потом я услышала, как она тихо выдыхает в трубку. – Но у него всё в порядке. Я каждый день вижу его то там, то сям. Хозяйничает.

Мы обе замолчали. Мне было всё равно, чем он там занимается, важнее отношения: очень надеялась, что у них всё сложится. Я смотрела на детскую площадку во дворе, где в сгущающихся сумерках всё ещё бегали ребята, и мучилась одной мыслью. А потом вспомнила, что самый простой способ получить ответ – это задать вопрос.

– Кать, – я снова сделала глоток чая, – я знаю, он говорил тебе о любви.

– Говорил, да.

– А ты что? Не веришь ему?

– Ему верю, – ответила Катя. – А громким словам – не очень. – А потом она почти затараторила, что было совсем непривычно слышать от неё, я даже подумала, что она что-то нервно теребит в руках. – Я верю, что он говорит это искренне. Я же вижу, как он смотрит, как прикасается… Он, правда, так думает. Просто у его слов очень короткий век, понимаешь? Ты же знаешь его не хуже меня. Сегодня он искренне любит, а завтра будет так же искренне злиться и кричать, что я его «задолбала», как говорит другим. А все эти его эмоциональные вспышки, он же заводится по щелчку! Буквально с ровного места.

– Погоди, – мягко вмешалась я. – Он говорил, что кинулся на мужика, потому что тот держал тебя за руку?

– Да, держал. Прикоснулся в знак благодарности. Что, теперь никому нельзя меня трогать? Я сама могу контролировать такие вопросы, мне не нужен цербер, – безапелляционно произнесла Катя.

– Конечно, нет, – согласилась я, и это было чистой правдой. Мой Миша тоже поначалу облаивал низколетящие самолеты. – Церберов по будкам. Мы и сами с усами. Но, Кать… Ты ведь не просишь у меня совета, правда? Просто хочешь выговориться.

– Да не прошу, – выдохнула она. – Но если тебе есть что сказать по этому поводу, скажи. Наверное, мне полезно посмотреть на всё это со стороны.

Я помолчала, глядя вдаль на гаснущий розовый закат.

– Мне кажется, – сказала я наконец, – ты пытаешься удержать воду в кулаке, когда думаешь о долговечности его слов и чувств. Вот ты учишь детей в школе и знаешь, что базовые знания – самые важные, стараешься максимальное внимание им уделить, контролируя процесс. Или когда вы строите новый дом в «Громове», ты знаешь, что фундамент – самое главное, потому что на нём потом встанет всё остальное, что можно будет подправить, если потребуется. – Я снова замолчала, подбирая слова и трогая свои льняные занавески с кружевными оборками. - Но в этом вопросе ты как будто пытаешься контролировать погоду. Его срывы, его эмоции… И даже свои собственные чувства.

Я слышала, как Катя вздохнула, протяжно набирая и выпуская воздух через нос.

– Сложно, – тихо ответила она, и в этом единственном слове было столько усталости, что я печально склонила голову набок. – Отпустить контроль сложно.

– Тут как везде, Кать, - ухватилась я за юмор и намеренно бодро добавила: – навык приходит через практику! – Она хмыкнула в ответ. – Ты не одна, Кать, слышишь? Я всегда на связи. И он… Он тоже там, рядом. Просто нужно больше времени.

– Спасибо, Лиль.

– Давай, – сказала я. – И знаешь что?

– Мм?

– Ложись спать. В любой непонятной ситуации надо ложиться спать.

              Катя искренне рассмеялась. А я, повесив трубку, наконец-то села спокойно поужинать.

***

В один из дней Катя выехала в Духовое в магазин. Как только она припарковала уазик и вышла, её облепили ученики младшей школы, которые играли тут же, на площадке.

– Екатерина Андреевна, здравствуйте! – кричали они вразнобой, словно чайки на набережной. 

– Здравствуйте, ребята! – рассмеялась она в ответ, и этот смех прозвучал неожиданно легко даже для её собственных ушей. – Здравствуй, Соня! Ты уже вернулась из лагеря?

Дети тараторили, перебивая друг друга, пытаясь вывалить на неё все свои новости разом: про убежавшего кота, про новорождённого братика, про моторную лодку и новый велосипед. Катя слушала, кивала, задавала вопросы, медленно продвигаясь к стеклянным дверям. В детском щебете было столько энергии, целительной и заземляющей, что здесь, в этом шуме, она чувствовала себя просто любимой учительницей, от которой не требовалось ничего, кроме внимания.

– А как ваш Ромео? – слегка шепеляво спросила рыжая Варя из 1В, у которой, похоже, наконец, выпали передние зубки, позже всех остальных детей. 

– Ромео в порядке, – с улыбкой ответила Катя, дёргая тяжёлую дверь. 

– Передавайте ему привет!

– До свидания! – кричали ребята вслед.

– До свидания!

Катя шагнула в прохладный, пахнущий выпечкой воздух супермаркета – и замерла.

Тут же, у кассы, стоял Павел. На голове кепка, на ногах шлепки. 

– Здравствуйте! – громко сказала она, потому что помимо него, в торговом зале были продавцы и несколько жителей села. 

– Привет, – ровно ответил Паша, не отводя взгляд. 

– Привет, – почти прошептала Катя, чувствуя, как по спине пробежала мелкая дрожь. 

Она выкатила тележку из угла, стараясь не смотреть в его сторону, и прошла к стойкам, доставая список и пытаясь сосредоточиться на позициях и ценниках. Катя изо всех сил делала вид, что ей всё равно, тут он или ушёл. Казалось, она чувствует его даже затылком. Это было как магнитное поле: она знала, где он стоит, как дышит, куда смотрит. И как получилось, что она не заметила на парковке его машину?

Катя набрала почти полную тележку по маминым заметкам, расплатилась и, попрощавшись с продавщицами, покатила тачку к выходу. Паша стоял возле уазика. Он не прятался, не караулил, просто ждал, а увидев, что она движется к машине, оттолкнулся от капота и пошёл навстречу, чтобы открыть двери из магазина.

– Спасибо, – спокойно сказала Катя, не глядя проскальзывая мимо него.

Она разблокировала двери, и Паша тут же снова без слов помог ей: подошёл и открыл багажник. Катя остановилась в растерянности, а спустя секунды всё-таки подняла на него глаза, но он не стал тратить на это время и принялся перекладывать продукты в специальные ящики, которые она использовала под покупки. Катя замерла, держась за гладкую красную ручку металлической тележки и глядя на его загорелые руки. Он действовал быстро, уверенно и точно знал, куда она кладёт мясо, куда крупы, где молочка, а в каком ящике перевозит напитки, чтобы они не разбились и стояли плотно друг к другу. Он помнил её систему. Уважал заведённый порядок и следовал ему. И это было интимнее поцелуя и больнее разлуки.