– Спасибо, – прошептала она, поцеловав его в румяную щёку, и повернулась к семье.

– Дети, – восторженно сказала мама, – какие же вы молодцы! Это было так красиво!

– Очень красиво, – вторили остальные.

Катины щёки горели, словно она сама только пришла из бани. Она вернулась за стол всё ещё в волнении, хотела сосредоточиться на чае, но решила сначала успокоиться, поэтому взялась нарезать торт, приготовленный Леной, потом разложила его по тарелкам. Ваня заиграл «Тонкую рябину», семья подпевала. Катя впервые взглянула на Павла. А он смотрел на неё. Чёрные глаза под действием алкоголя стали как будто масляными, и он словно слал ей какие-то новые сигналы. Это удивляло и настораживало.

Он улыбнулся.

Катя улыбнулась в ответ.

И что-то изменилось.

После вечера у Громовых деревенская жизнь Павла стала более размеренной и спокойной. Мало того, что всё вокруг начало потихоньку расцветать, и после затяжных дождей в начале месяца флора и фауна активно отходили от зимней спячки, так еще и весьма неожиданно он нашёл в своей соседке Катерине приятного собеседника, хоть и весьма неоднозначного. Они общались каждый день. Сначала случайно встречаясь у озера или одновременно оказываясь в зоне видимости друг друга в собственных садах, затем договариваясь вместе сходить куда-нибудь в деревне (по местам былой славы), и, наконец, периодически Паша просто выходил к Кате навстречу, видя, что она вернулась из школы, управляя семейным уазиком, или когда выходила за пределы территории Громовых гулять Ромео. 

Встретить в этом богом забытом месте человека, с которым будет ненапряжно общаться без условностей и флирта, не читающего нотаций о правильной жизни или его дурных привычках и хамстве, стало приятным бонусом. От Кати исходило странное тепло, которое Павел ощущал нутром, а сознанием понимал только, что она – безопасная территория. Слишком в себе, чтобы грузить его какими-то личными проблемами. Слишком в себе, чтобы флиртовать и виснуть на его шее, ему бы этого сейчас совсем не хотелось.  И с ней было проще, чем с Дмитрием, например, который, по мнению Паши, слишком погружен в семейную жизнь, реализацию собственных планов и задавал неудобные вопросы о будущем, про которое Паша совсем не хотел сейчас думать. 

Днём он работал, а по вечерам пил, потому что работа раздражала, одиночество давило, а занимать всё Катино внимание он не хотел, чтобы она не подумала, что он заинтересован в ней как мужчина. Не заинтересован. Он уже неоднократно задавал себе этот вопрос, вспоминая её строгий взгляд и тонкие запястья на фоне руля от УАЗа. Но между нервной работой и алкоголем Сова вписывалась идеально, снимая напряжение трудового дня и оставляя его одного как раз вовремя, чтобы зашлифовать эффект спиртным. Он не пил много – всего пару рюмок крепкого. И не важно, что решение отправиться в Лозы было принято именно для того, чтобы остановить саморазрушение. Павел считал, он таким образом мягко выходит из минуса. Кроме того, по его мнению, расставание с Алёной, уход на удалёнку, самоизоляция в глуши – это уже значительный вклад с его стороны, а совсем бросать пить он и не собирался.

Когда за окном мелькнула бордовая вязаная шапочка, Паша закрыл крышку ноутбука и поспешил одеться для прогулки. Днём было солнечно, но с приближением заката после шести вечера небо заволокли густые тучи. По ночам частенько шёл дождь, поэтому дороги без асфальта, а это почти все дороги в Лозах, походили на кашу, за исключением некоторых мест, где когда-то насыпали гравий. Паша не вылезал из резиновых сапог, и с каждым днём в его столичном облике оставалось всё меньше лоска. Он перестал основательно бриться, зарастая чёрной бородой, мылся раз в два-три дня, подогревая воду в кастрюле и уходя в баню, лишь бы не вонять, но по большому счёту его и это не волновало. 

Катя уже успела пройти мимо его забора, двигаясь в сторону холма, когда Павел вышел из дома. Он окликнул соседку и не спеша пошёл следом, а Ромео побежал к нему навстречу, виляя хвостом. Паше нравилось, что вокруг его новой подруги кипела жизнь, хоть и на маленьком огне: собака, подросток (она много времени проводила с ним), малышка-племянница, родня, школа (иногда она уходила домой со словами, что ей нужно готовиться к урокам), гости из «Громова». Катя, казалось, была его противоположностью: он черный, она – белая; он – единственный ребенок, она – из многодетной семьи; он уехал от всех, она же ко всем вернулась.

– Привет, Сова, – улыбнулся он, подойдя ближе.

– Привет, – спокойно ответила Катя, разглядывая Пашину густую щетину и хмуря брови. – Ты решил отпустить бороду? – Он пожал плечами, не понимая, успел ли решить хоть что-нибудь. – Откуда она вообще взялась тут сегодня? Вчера, кажется, здесь почти ничего не было, – добавила Катя, указывая на подбородок.

Встретившись с девушкой взглядом, Паша инстинктивно моментально отвёл глаза и криво улыбнулся в ответ на все её вопросы, затем молча кивнул вперёд, предлагая продолжить движение. Ромео бегал в паре метров от ребят, счастливо размахивая пушистым хвостом, словно обходил свои владения. Катя прятала руки в карманах, а подбородок в стоячем воротнике безразмерной тёмной куртки. Старая грунтовая дорога, ведущая в Духовое, поднималась на холм, обвивая озеро по правому берегу и уводя в лес. В этой части деревни ещё встречались спящие дома, куда хозяева наведывались только в летние месяцы. Паша задумался, стал бы он ездить сюда, если бы жил ближе, и решил, что это маловероятно: у него вечно не было времени, а в выходные всегда приходилось выбирать, чем заняться, тем более что в основном он в последнее время не хотел вообще ничего. 

– Сходим до дерева? – спросила Катя, мельком взглянув на соседа.

На холме было открытое место, где возвышался огромный дуб. Ствол его был настолько толстым, что, чтобы его обхватить, в детстве приходилось впятером взяться за вытянутые руки, умудрившись устоять на кривых, торчащих из-под земли корнях, прижимаясь к грубой коре щеками. На нижних ветках часто сидели. Наверх тоже ползали с удовольствием, но не все, а только самые отважные, оставляя зарубки на стволе.

Катя бросила Ромео палку, которую он в очередной раз принёс, поправила шапку на голове и оглянулась назад, посмотреть на деревню сверху. Павел тоже повернулся. Это был отдельный мир! Вид с этой точки вдруг показался ему и знакомым, и незнакомым одновременно, словно портал в другое измерение. Невзрачные старые дома отсюда выглядели изящными и даже милыми, а заброшенные дворы – упорядоченно и структурно. Вдалеке виднелась река, а прямо под холмом – озеро. Его темные воды сейчас вместе с лесом на фоне и наступающими сумерками создавали мистическую и тревожную атмосферу. Но Паша не чувствовал страха.

– Завораживает, – произнес он.

Катя кивнула.

Ему нравилась её немногословность. Она умела молчать и умела говорить, когда хотела что-то сказать, а ещё она пела так, что у него спирало дыхание. На том первом ужине в доме Громовых, когда Ваня взял первые аккорды на баяне, а Катя запела, стесняясь и глядя только на брата, от избытка эмоций Паша едва сдержал слёзы. Возможно, алкоголь сыграл свою роль, но ему хорошо запомнились те ощущения в теле, когда внутри всё словно сжималось. После этого он ещё несколько раз слышал её пение, пусть и не сольное.

Пройдя ещё полторы сотни метров, Павел увидел слева старый дуб. Он стоял, как отшельник, на краю обрыва, с дороги это так и выглядело – словно можно, разбежавшись, прыгнуть со скалы. Рядом с деревом теперь была бревенчатая скамья со спинкой. Ребята приблизились. Паша обошёл дуб, провёл рукой по коре, словно отдавая дань уважения и памяти, затем, смахнув с сидения весеннюю пыль, сел. Катя устроилась рядом, Ромео, сделав круг, развалился у её ног.

– Как твой день? – спросил Паша, вдруг поняв, что при встрече не задал ни одного вопроса, что посчитал невежливым.

– Спокойный. А твой?

– Полная противоположность, – пробухтел он, чувствуя облегчение, что можно с кем-то поговорить об этом. – Нервотрепка бесконечная! Согласований жду неделями, клиенты платят через раз, бухгалтерия опять вернула документы. Бьюсь для них за лучшие условия, а в ответ – игнор. Начальнику вообще плевать на всё, – на последних словах он поджал губы и даже слегка засопел от злости, явно сдерживая эмоции.