Я знал, что по лицу текут слёзы, чувствовал их на коже, но не мог ни вытереть, ни остановить их, потому что мне было плевать. Как жить после этого? Как можно после этого кому-то верить? Кому я могу верить? Да никому! Как после этого жить? Никак.

Мама уехала в тот же вечер. Дед причитал ей вслед и за глаза говорил, что она глупая баба и может ехать, куда ей вздумается. Папа нёс какую-то несуразицу, которую я даже не слушал. Я физически не мог его слушать, и мне было всё равно. А пару дней спустя я тоже уехал.

Лозы в одно мгновенье превратились в место, где вся жизнь полетела в тартарары, и возвращаться я туда больше не собирался. Отец ушёл из семьи и несколько месяцев жил отдельно от нас, а потом они как-то помирились, и однажды, придя домой, я застал его сидящим в кресле перед телевизором в домашних трениках и тапочках на босу ногу, как прежде. Всё как будто бы вернулось на круги своя, даже со Светланой восстановилось общение. Но уже тогда, в свои пятнадцать, я понимал, что чёрная дыра на месте крушения детского мира всегда будет там. Это место, где нет ответов на вопросы; где близкие врут; где люди выдают себя не за тех, кто они есть.

Как можно жить после этого?

Никак – единственный подходящий ответ.

Никак.

Не жалеть!

Я вошла в дом Самсоновых спустя много лет впервые тем утром. Хоть Миша и просил меня не тетёшкать этого двухметрового малыша, я не могла оставить своего брата без внимания, не могла отпустить ситуацию, чтобы он сам барахтался в своих водах, не ощущая ничьей поддержки. Я не собиралась тянуть его на себе или делать что-то за него, но постоять на берегу, чтобы он видел, что есть человек, который не отвернулся, кто-то, кому не все равно, я могу. И буду до последнего.

Запах в доме мне не понравился. И не понравилась незакрытая дверь, хотя в ином случае я просто не смогла бы попасть внутрь. Пахло прошлым, но с примесью мужичины. Потом я увидела на столе остатки еды с вечера или, может, даже раньше: какие-то колбасные огрызки, куски хлеба, всюду крошки (почему он не пользуется тарелками, когда подаёт на стол хлеб?), всё в разводах от кружки, какая-то засохшая картошка в салатнике. Я открыла окно, когда рама скрипнула, я думала, стёкла просто вывалятся от давления. Обе створки распахнулись, кружевная шторка тут же порхнула наружу, видимо, спасаясь от запаха. На скамейке рядом с окном лежал брошенным Пашин мобильный. Двигаясь к ближайшей комнате, я поймала своё отражение в старом зеркале, висящем на стене под наклоном: взгляд сосредоточенный (я все-таки переживала), губы плотно сжаты, затянутые в конский хвост волосы уже распушились вокруг лица от Дашиных шаловливых ручек. Мысленно приказав себе расслабиться и прекратить драматизировать, толкнула дверь в спальню, которая за много лет перестала нормально закрываться от усадки дома.

На пружинистой металлической кровати с высоким матрасом, зарывшись головой под подушку, спал мой Павлик. Торс голый, ноги обмотаны одеялом. Я положила руку ему на плечо и слегка потрясла.

– Пашкин, просыпайся, – шептала я, стараясь не напугать, но пугаться там, похоже, было некому, он продолжал слегка похрапывать. – Подъём! – сказала я смелее.

В общем, мне пришлось перейти на полную громкость своего обычного голоса и хорошенько потрясти его, чтобы впустить дух обратно в это спящее тело.

– А? – сначала спросил он, явно не понимая, где он, кто рядом и что в принципе происходит, потом глаза поймали солнечные лучи, и Павлик снова накрылся подушкой. – Ну зачем? – простонал он.

– Вставай, – спокойно произнесла я. – Давай, давай. Хватит спать.

– Ну, Лиля, – только и смог вымолвить брат.              

Несколько секунд он лежал под подушкой, потом осмелился снова выйти на свет. Я увидела его красные глаза, он морщился. Немного полежал, посмотрел по сторонам, дал себе время проморгаться и наконец повернулся ко мне.

– Кажется, я вчера жару дал: голова сейчас треснет.

Я смотрела на него в упор, рассматривая черты мужчины, а не мальчика. Вдруг подумала, что слишком сконцентрировалась на своём отношении к нему, как в детстве, и не замечала в нём мужика. Этот конкретный уже начинал стареть: в щетине встречались седые волоски, на лице – первые морщинки, даже при явной отёчности после алкоголя. Он смотрел на меня уставшими от жизни глазами. «Хватит его жалеть!» – повторяла я себе снова и снова.

– Жару дал, это точно.

– Было чего? Накуролесил? – спросил он, аккуратно поднимаясь, чтобы сесть в кровати, затем спустил ноги вниз. Кровать была высокой, но Паша сразу поставил ступни на пол.

– Да, – просто ответила я и пошла ставить чайник. – У тебя тут совсем ничего не изменилось, я смотрю. Как было при дедушке Ване, так всё и стоит.

– Мне нравится, – сухо сказал он, явно чтобы не оправдываться.

– Правда? – съязвила я. – Мне, кстати, тоже нравится этот пожелтевший пластиковый чайник с почти расплавленным гнездом для шнура.

– Аха-ха, – кисло проговорил брат, даже не изображая смех.              

Он вышел из комнаты в трусах-боксерах, оглядываясь по сторонам. Выглядел просто как жираф: худой, жилистый, на длинных ногах.

– Телефон на скамейке, – сказала я, указывая направление.

Он поднял его, понял, что устройство выключилось, и поставил на зарядку. Вышел, а когда вернулся, долго и тщательно умывался, ополаскивая голову и шею, приводя себя в порядок. Я подала полотенце. Паша протирал лицо, и, когда из-под ткани появились его глаза, он остановил взгляд на мне. Это был виноватый взгляд, с каким дети приходят с улицы абсолютно грязными в школьной одежде.

– Прости, – сказал он.

– За что?

– За всё. Я пьяный дурак, знаю.

Он повесил полотенце на гвоздь и натянул на себя шорты и футболку.

– Ты даже не знаешь, за что извиняешься, правда? – спросила я, отворачиваясь к окну. Там пели птицы, и в целом создавалось ощущение, что на дворе уже лето, а мне пятнадцать или ещё меньше.

– Мне всегда есть за что извиниться, если я пил в компании. – Он оглянулся. – Сколько времени вообще?

– Восемь. 

– Боже, зачем, Лиля? – простонал Павлик, усаживаясь на скамью прямо под большой рамкой со снимками его предков, и потирая лицо.

– Не всё коту масленица, – ответила я и посмотрела на него так, как могла бы смотреть жена на мужа с головной болью от похмелья: ни жалости, ни сочувствия, только кармический бумеранг. – Бери полотенце, пойдем к нам, сходишь в душ.

– Только перекурю.

– По дороге перекуришь.

Мы вышли из дома, у крыльца в тени лежал мой Рони. В любое другое время он бы не отошёл от детей, не выбрал бы меня, если они не спят, но сегодня я обманом увела его за забор, якобы выгулять, а сама ушла дальше. Со стороны Громовых играла музыка, – я уже знала, что это тётя Аня занимается на кухне. Небо было чистое, только далеко впереди растянулись узкие белые облака с рваными краями. За оградой Паша оглянулся и на пару секунд задержал взгляд на фигурке вдали, на лугу, – это Катя гуляла своего ретривера, я видела их по пути сюда, мы только махнули друг другу издалека. 

– Я всё-таки обидел её вчера, да?

– Да.

– Честно, не хотел, – виновато произнес Павел, глядя под ноги. – Пытался не подходить, понимая, что накрывает, но, видимо, не получилось.

– Из-за чего?

– Так и не объяснишь.

– Попытайся. Раньше ты умел говорить о том, что чувствуешь.

– Она напомнила мне кое о чём.

– О чём? – Я шла по тропинке вдоль дороги, молодая травка щекотала мои голые ноги в шлепанцах, не давая завалиться в жалость, сочувствие и прочую драму, чтобы не оценивать брата свысока.

– Об отце.

Паша замолчал, и я не стала продолжать допытываться. Это была больная тема для него, я знала. Однажды он будет готов говорить сколько потребуется, а пока это происходило по чуть-чуть, от случая к случаю, и то хорошо. У каждого из нас есть внутренние демоны, и каждому нужно своё время, чтобы приручить их. Открыть запертую комнату, включить свет и увидеть каждого.