На столе россыпью лежали вырезки с изображением деревянных домов, какие-то карточки, множество ручек и текстовыделителей. Паша вспомнил, как в прошлый раз, когда был здесь, сидел в жёлтом кресле в углу и ждал, пока Катя закончит работу. Он рассматривал её обнажённые лопатки над резинкой летнего сарафана и точёный переход от плеча к шее, с трудом удерживаясь на месте. Если он сейчас сядет там же и дождётся её прихода, это будет адекватное решение? – думал Паша и в итоге решил, что нет. Он положил цветы на кровать, глубоко вздохнул и вышел.

Незамеченным выйдя из дома, он снова оглянулся и пошёл к себе. Катя пряталась. Он обидел её. Но сегодня Паша слишком устал, чтобы искать, он проехал больше восьмисот километров и хотел только залечь в кровать. Он злился на себя, злился на обстоятельства, на мужика на пирсе, и на Катю тоже, что не дала ему возможности восстановить мир между ними. Засыпал тяжело: подушка была неудобной, матрас с какими-то шишками внутри, душно, а отключаясь, несколько раз просыпался от того, что его словно дёргало током, и всё начиналось по-новому. 

***

Паша позвонил мне вечером следующего дня. Я гуляла с Дашей на детской площадке, благо ей быстро надоело играть в песке и она охотно пошла к коляске, куда я и усадила её во время разговора.

– Ну что ты, – заботливо спросила я, приглашая брата к рассказу о чём-нибудь интересном, а не просто помолоть языком, – как дела у тебя?

– Да накосячил опять, - едва слышно произнёс он.

– Когда ты успел, ты же только приехал?! – я аж выпрямилась, хотя сидела на корточках, вытирая дочери ручки влажными салфетками.

– А я прям сразу по приезде, не стал ждать удобного случая, просто обделался в первые минуты.

– Так, я жду подробностей, – ответила я, снова сосредоточившись на маленьких пальчиках.

Паша в мельчайших деталях изложил ситуацию.

– Ой-ёй-ёй-ёй-ёй…. – приговаривала я, словно ушиблась, когда узнала, что именно он сказал Кате, меня аж всю перекосило, как от зубной боли. – Я надеюсь, ты уже сто раз извинился?

– Я ни разу не извинился, Лиль, она избегает меня. Прихожу – её нет. Звоню – не отвечает, а когда пишу, она даже не вскрывает сообщения.

– Согласись, её можно понять? – я шла по улице, толкая прогулочную коляску, пока моя красивая девочка созерцала окружающий мир.

– Мне не нравится, что я не могу её достать.

– Ну почему же, достать её у тебя, кажется, уже получилось, – чёрный юмор – моё всё. – Ну а если серьезно, Паш, чего ты хочешь?

– В смысле?

– Да в прямом смысле, – строже произнесла я. – Тебе что, двенадцать, что ты не в состоянии справиться с эмоциями? Или не можешь держать язык за зубами, как будто не понимаешь, что не всё, что приходит тебе на ум, должно быть произнесено?

– Я стараюсь, – грустно сказал он в ответ на мою отповедь. – Просто иногда не получается.

– Значит, надо стараться сильнее. – Паша молчал. Я поправила панамку на голове дочери, проверила, не повесил ли брат трубку, и снова заговорила, опять испытывая необъяснимую жалость к взрослому мужику: – У тебя чувства к ней? - спросила я очевидную вещь, но мне нужно было, чтобы он начал думать.

– Да.

– Насколько серьезные? – Паша не спешил с ответом, вероятно, взвешивая что-то в своей голове. – Попробуй честно ответить себе, что ты чувствуешь к этой девушке. Не может ли быть так, что ты просто утоляешь свою тоску по женскому вниманию? Или, возможно, просто нашёл того, кто готов тебя гладить по голове, несмотря на все твои выходки?

– Да уж, конечно! – возмутился наконец Павел. – Она вообще не прогибается ни под что! – Парень явно оживился от этих мыслей, даже громче говорить стал. – Она отказывалась со мной целоваться, когда я был выпившим, и сразу после перекура тоже, потому что «невкусно».

Я рассмеялась от души. Мне понравилось, что Катя так мило ставит его на место.

– А знаешь, сколько раз она ответила мне «нет», когда я спрашивал, любит ли она меня?

– Сколько?

– Много, – буркнул он. – Она вообще ни разу не сказала, что любит меня.

– А ты сам говорил?

Я немного напряглась: было весьма неожиданно слышать про любовь. Не просто про симпатию, а прямо любовь. Как будто попахивало излишней драмой.

– Да постоянно!

– Ого, – задумчиво проговорила я, глядя, как на другой стороне дороги белая бездомная собака ждёт зеленого сигнала светофора, сидя на краю тротуара. – Я удивлена.

– Думаешь, я не способен на такие чувства?

– Нет, не думаю, что не способен. Скорее наоборот. Просто звучит немного громко что ли…

– Почему? 

Я нажала на ручку коляски, чтобы аккуратно съехать задними колесами с тротуара, и, переходя дорогу, стала говорить с младшим братом начистоту, раз уж он спросил:

– Три месяца назад ты был похож на выброшенный в окно телевизор. Ты дошёл до дна и даже искал помощи. Уехал, – я снова нажала на ручку, чтобы подняться на бордюр, отчего голос немного дрогнул, – и вместо того, чтобы искать себя, искать ответы на свои вопросы, ты закрутил роман. По сути получается, что вместо того, чтобы почистить рану и дать ей нормально зажить, ты снова налепил пластырь и делаешь вид, что всё в порядке, хотя ничего не изменилось.

– А если изменилось? – вспылил Павел. – Катя тоже считает, что я не смогу измениться и это только вопрос времени, когда натура вылезет наружу.

– Ну, мы с ней – женщины, – с улыбкой добавила я.

– Лиля, я хочу с ней быть. Меня трясёт всего оттого, что я не могу к ней подойти. – Я уставилась на цветущий жасмин, пока он говорил. – Мне Лозы не нужны вообще, плевать на них и на всё, что с ними связано, я вернулся к моей Сове.

– Сова, – вспомнила я Катино детское прозвище и улыбнулась, так называла её бабушка за большие глаза и серьезное лицо.

– Я люблю её.

***

Несколько дней спустя Павел решил пройтись после рабочего дня и, поразмыслив, отправился на холм. Проходя мимо дома Поповых, он посмотрел во двор, туда, где много лет назад увидел своего отца. Почему это так засело в его голове и до сих пор болезненно отзывалось? Ведь ничего же не случилось на самом деле. Но те мгновенные мысли, что у отца другая, или какие-то первые реакции на увиденное, а потом и всё остальное: обман, тайная жизнь, скандалы – мешали жить. Паша поморщился от воспоминаний, неосознанно ускоряя шаг, и был удивлен и обрадован, заметив, что скамейка возле дуба занята. Один только вид Катиных голых плеч и распущенных волос сделал его в разы счастливее, чем пару секунд назад. Он любил её. Обожал. Каждый жест, каждый взгляд, даже тот, что она подарила ему, поняв, кто именно приближается.

Катя не сдвинулась с места и не убежала. С прямой спиной она продолжала сидеть на деревянной скамье в платье в мелкую клеточку из зелёных и белых квадратов. Паша молча уселся на другом конце. Какое-то дежавю посетило его, словно они уже проходили это, наверное, на крыльце «Августа», когда он также приполз извиняться за свои слова и поступки.

– Прости меня, – сказал он наконец, почти неделю спустя после самого события. 

Иногда Катя вспоминала те первые дни, когда он только приехал весной, и между ними не было ничего, кроме вежливости. Тогда ему было всё равно на неё, а Катя точно знала, что с этим человеком лучше не связываться, потому что он научил её многому ещё в начале их жизненного пути. Катя ведь знала, какой он. Знала, чего от него можно ожидать. Но нет, она снова в этой точке круга жизни, где он сначала причиняет боль, а затем просит прощения.

Сегодня Павел сидел в метре от неё, но казалось, что расстояние между ними в разы больше – он с таким же успехом мог находиться в своей Москве, и не было бы никакой разницы. Ромео рядом пытался поймать назойливую муху, клацая челюстью впустую. Катя посмотрела на деревню, с холма вид открывался красивый, не зря они ещё в первый её год здесь поставили эту скамью. Сегодня идея особенно пришлась к месту, поскольку созерцание родных мест одновременно и успокаивало, и вселяло уверенность, помогая справиться с эмоциями в непростой момент.