Отец молчал. Долго. Паша слышал его дыхание, прерывистое и тяжелое, и понимал, что для него эти слова сейчас тоже откровения.

– Я не виню тебя, – добавил он, и сегодня это было абсолютной правдой. Злость ушла, осталась только пусть и усталая, но кристально чистая ясность. – Вы оба боялись. Мама боялась потерять семью, ты – потерять прошлое и ребёнка, которого не мог воспитывать. А я был просто пацаном, который узнал, что взрослые врут. И что даже если они не совершают плохих поступков, они всё равно врут.

– Сын... – голос отца дрогнул, стал глухим, совсем не таким, как в начале разговора. – Прости. Правда... я не знал, как тебе это сказать. Думал, время всё расставит, что ты поймешь, когда вырастешь.

– Время расставило, пап, – криво улыбнулся Паша в темноту. – Просто это заняло двадцать лет.

Он затянулся последний раз и затушил окурок о стенку металлической банки из-под консервов. 

– Я не уеду, пап. Я останусь здесь.

– В Лозах? - удивился отец, и в его голосе проскользнуло искреннее недоумение.

– Да. У меня тут... – Паша запнулся, но решил не прятаться за привычными отговорками. – У меня тут человек есть. И я больше не хочу от неё убегать. Даже если пол будет рушиться подо мной каждый день.

В трубке снова повисла тишина, но теперь она была другой. Не натянутой, как струна, а живой, дышащей. Той самой тишиной, которая бывает между людьми, когда они наконец перестают играть в сильных и независимых.

– Тогда приезжайте в гости, – наконец сказал отец, и в его голосе пробилась, знакомая с детства, теплая хрипотца. – Мама беляшей нажарит, как ты любишь.

– Приедем, – пообещал Паша, чувствуя, как внутри что-то очень старое и тяжелое наконец-то отпустило. – Пока, пап.

– Пока, сын. Береги себя.

Паша убрал телефон в карман. Звёздное небо над Лозами казалось огромным и абсолютно спокойным. Он посидел на ступеньках ещё пару минут, слушая, как стрекочут кузнечики и где-то в лесу ухает сова, а потом прикурил ещё одну сигарету, глядя на сад Громовых. 

Ночью после ссоры Кате приснился кошмар. Она плавала в озере, наглоталась воды и начала тонуть. Волосы цеплялись на водоросли, не давая выплыть, а берег вдруг оказался так далеко, что она не могла даже докричаться до человека, который махал ей с пирса. Почти задыхаясь, она проснулась и, открыв глаза, непонимающе уставилась в открытое окно, где только занимался рассвет. Хотелось плакать, как она плакала весь вечер, пока наконец не заснула. Катя сделала вдох и поняла, что не может полноценно и глубоко вдохнуть – что-то мешало в груди. Перевернув подушку и понимая, что вставать ещё слишком рано, она снова заснула, а проснулась ещё более разбитой. Болело всё тело от головы до ног: ломило кости, крутило живот, заложило нос и раскалывалась голова.

Удивилась ли Катя такой реакции организма? Конечно, нет. Тело должно было дать реакцию на эту масштабную эмоциональную атаку, которую она пережила вчера, прощаясь с близким человеком. Она слышала, как он уехал, словно ошпаренный, с визгом шин покидая Лозы. Она велела ему уехать, и он уехал. Катя еще не знала, что Павел вернулся почти сразу, и тело, что так самоотверженно её поддержало в этих страданиях, тоже ничего не знало.

Встать сил не было, поэтому девушка некоторое время продолжала лежать словно в забытьи, периодически проваливаясь в сон, пока в комнату не заглянула встревоженная Лена. Она тихонько постучала и приоткрыла дверь.

– Ты не спишь? – ласково спросила невестка, входя и с опаской рассматривая подругу. – Мы заволновались, ты обычно раньше просыпаешься. Всё в порядке?

Катя едва заметно помотала головой, без слов отвечая «нет», и перевела глаза на окно, пытаясь удержать слёзы внутри.

– Что-то болит или просто нужно поплакать? – Лена присела на кровать.

– Всё болит, - прошептала Катя.

Невестка положила прохладную ладонь тыльной стороной ей на лоб, затем к щекам, проверяя температуру.

– Кажется, жара нет, – она поднялась, и выскальзывая в коридор, добавила: – Я сейчас.

Несколько минут спустя Лена вошла, открывая дверь пошире, чтобы пропустить внутрь маму с подносом.

– Где тут моя девочка? – освободив руки, мама тут же зацеловала дочери лоб и скулы. – Да, температуры нет, но, смотри, – двинув поднос поближе к Кате по тумбочке, – чай с ромашкой и лимоном, ибупрофен и свежая булочка от тёти Оли, с черешней, – словно по секрету уточнила мама. – Выпить и съесть, – безапелляционно добавила она, как будто только что не была похожа на ласковую кошку, вылизывающую своих котят.

Катя послушно села, опираясь спиной на изголовье кровати, Лена тут же подхватила подушку, чтобы поставить ей под плечи. Голова закружилась, но Катя сжала губы, дожидаясь, пока комната перестанет раскачиваться.

– Спасибо, – тихо сказала она, проглатывая таблетку.

Мама прошлась по комнате, забирая скомканные фантики и пустую кружку, задвигая стул, а поправляя шторы вокруг открытого настежь окна, будто невзначай сказала почти с усмешкой:

– Пашка-то наш, видали, что учинил? – Катя застыла с чашкой в руках, не успев сделать глотка. – Мешки какие-то таскает всё утро, у машины складывает. Мусор что ли какой собрал на выброс?

– Он разве не уехал? – удивилась Лена, переводя взгляд со свекрови на невестку, ожидая, что кто-то из них пояснит, что к чему.

– Так, девоньки, у меня суп на плите, – и мама выскользнула из спальни так быстро, что Катя даже не успела проследить за ней глазами.

– Я тоже пойду, Тома хотела на качели, – Лена улыбнулась. – Если что-то потребуется, только скажи.

Катя осталась одна, чувствуя, как к горлу снова подступает ком. Он мешал пить чай, а откусанная булочка так и лежала на языке, её невозможно было проглотить. Значит, он не уехал. Но почему? Она уставилась в дальний угол пола, тяжёлые веки мешали брать точки выше, причиняя боль. Значит, опять придётся жить так, словно его нет, хотя он вот тут, в десяти метрах: хлопает дверями, заводит машину, говорит по телефону. Снова придётся перестраивать режим, чтобы не встречаться. И делать вид, что она не чувствует кожей каждого его шага.

К вечеру Катя решила, что нет повода продолжать лежать в кровати, если это всё связано с Павлом, и встала, хотя голова по-прежнему кружилась, а желудок бунтовал. Она заплела волосы в косу и спустилась вниз на семейный ужин. Мама почти кудахтала вокруг неё, переживая, что не стоило вставать, но при этом открыто радовалась, что дочь пришла к столу.

Ещё пару дней сохранялась общая слабость, особенно по утрам, когда нужно вставать, а привычного энтузиазма и легкости не было. Катя подолгу сидела в кровати, проснувшись, восстанавливая равновесие и силы, чтобы встать. Иногда ей казалось, что весь мир сопротивляется ей, но не понимала, в чём реально не права. Она не обманывала, не причиняла вреда другим – жила в спокойствии и мире с природой, восстанавливала утраченное в округе, помогая деревне жить. Просто маленькая жизнь маленького человека во вселенной, песчинка в пустыне, капля в море – она делала свою часть работы. Но почему тело так восстало против, как будто Катя была неправа. Может, жёстко говорила с Пашей? Может. Решив, что можно выждать ещё пару дней, чтобы дать возможность организму восстановиться, Катя оставила себя в покое, не пытаясь искать причину поломки в себе.

***

Несколько дней спустя мне пришло от Кати сообщение. Она спрашивала, как у нас дела, не планируем ли приехать летом. Я как раз успела проводить Мишку со Стёпой и пацанами на ночную рыбалку и устроилась в кровати, чтобы уложить спать младшую. Даша дурачилась, ворочалась и тайком смотрела на меня с улыбкой вместо того, чтобы засыпать, а экран телефона снова и снова загорался от новых сообщений, благо я отключила звук.

Мы с Катей нечасто переписывались. В основном по делу: по вопросам нашего дома или если что-то важное решалось по самим Лозам. По душам не болтали – как-то не складывалось, не было поводов «залезть под кожу», а сама она не слишком открытая. Но в тот вечер, когда я несколько раз обратила внимание, как она долго набирает текст, а потом останавливается, словно стирает всё написанное, а потом снова что-то печатает, поняла: Катя хочет поговорить о личном и просто не знает, с чего начать.