– Знаешь, о чём я думала тогда, сидя в вестибюле приёмного покоя, пока он был в реанимации? – мама медленно сняла очки, в очередной раз протирая их краем платья. – О том, как мы ругались до этого из-за ерунды. Да мы даже и не ругались всерьёз, это как будто была игра такая. И я знала, что впереди ещё масса времени всё исправить, помириться, сказать ему, как я его люблю. Сказать ему спасибо за всю нашу жизнь. А времени не оказалось.

Катя слушала маму молча, сжав дрожащие губы, чтобы не разрыдаться, но глаза уже давно были полны слёз, а в горле скапливался тяжёлый горький ком. Она так понимала свою мать, потому что и сама не успела к отцу. В день, когда умер папа, она была на пути домой.

– Ты боишься, что он разлюбит или уйдёт, – мама снова посмотрела на неё, и в глазах блестели слёзы. – Ты думаешь, если держать дистанцию, контролировать каждый шаг, тебе не будет так больно, когда всё закончится. Но послушай меня: слёзы будут в любом случае. – Она протянула руку и накрыла ладонь дочери. – Если он уйдёт – ты будешь плакать. Если он останется и вы поссоритесь – ты будешь плакать. Боли не избежать, сколько бы ты ни пряталась от любви.

Катя наконец не выдержала: первая слеза скатилась по щеке и, сорвавшись со скулы, оставила темную точку на красивой льняной скатерти. 

– Я просто боюсь, мам, – прошептала она, вытирая подбородок основанием ладони.

– Я знаю, девочка моя, – мама крепко сжала её руку ещё раз. – Слёзы будут, и боль будет, но важно успевать быть счастливой между этими моментами. Жизнь – она ведь не в будущем, а прямо сейчас. Этот чай. Этот вечер. Конфета, – мама пододвинула к Катерине развернутую ранее конфету. – А ещё он, – она махнула в сторону дома Самсоновых, – который сейчас, может быть, тоже не спит и думает о тебе. Живи сейчас, Кать. Просто живи! Целуй его, пока он рядом. Радуйся, что он есть. А что будет завтра… Завтра и разберёмся.

Катя сидела, глядя на их переплетенные руки. Мамины слова ложились на душу тяжёлым, но целительным бальзамом, словно тёплое одеяло в холодную зимнюю ночь. Она вспомнила, как Паша раскладывал продукты по ящикам в багажнике. Как забирал у неё школьные тетради, когда встречал с работы. Как без слов брался за другой край покрывала, помогая сложить бельё. 

Она медленно выдохнула и, кажется, это был первый глубокий полноценный вдох за долгие недели.

– Спасибо, мама, – тихо сказала Катя, переворачивая руку и крепко сжимая мамины тонкие пальцы в ответ.

– Да ладно тебе, – мама улыбнулась, и морщинки вокруг ее глаз собрались в добрые лучики. Она убрала руку и пододвинула к дочери вазу с пряниками и печеньем, внимательно оглядывая её лицо. – Ты совсем на себя не похожа, Котя. Бледная, худая. Ешь давай, – она кивнула на сладости. – Тебе теперь за двоих кушать надо, силы набираться, а то ветром сдует.

Катя замерла. Сердце пропустило удар. Она медленно подняла глаза на маму, но Анна Викторовна уже снова надевала очки, совершенно не подозревая, насколько буквально только что прозвучали её слова. И Катя вдруг рассмеялась – тихо, сквозь слёзы, выбирая шоколадный пряник среди разносортных печенюшек. И впервые за долгое время она не думала о том, что будет завтра. Она просто пила чай с мамой в старой деревенской кухне, где кашеварили несколько поколений женщин её семьи, слушала тиканье часов и всем своим нутром ощущала, как внутри неё зреет маленькое зёрнышко.

Выйдя от мамы, Катя в нерешительности застыла на крыльце. Какая-то часть её души, та, что ещё помнила детскую влюблённость и ощущения в ладонях от предвкушения скорой встречи, хотела прямо сейчас пойти в дом за забором. Просто войти и лечь рядом с Пашей на узкой кровати с неудобным матрасом, главное – прижаться к нему поближе, обнять покрепче, чтобы сердце успокоилось и стих внутренний голос, повторяющий мамины слова о времени, которого не осталось.

Не спеша она шла к забору, желая лишь посмотреть, есть ли в его окнах свет. Вышла за калитку, повернула голову и увидела едва заметный красный уголёк тлеющей сигареты. Проследив за его движением, Катя разглядела и тёмный силуэт под кроной старой черёмухи. Паша стоял в своём дворе, облокотившись о перекладины ворот, и смотрел в её сторону. Это походило на мираж, Катя даже не была уверена, что ей не привиделось всё это вследствие всех разговоров и новостей. Но тут мираж произнёс хриплым и ласковым голосом:

– Привет. 

– Привет, – едва слышно ответила она, не двигаясь с места. 

– Не спится? 

– Ещё не пробовала. 

Паша продолжал курить, а Катя, выйдя из минутного ступора и поняв, что вселенная, вероятно, услышала её, раз они встретились в это время, решила приблизиться и посмотреть, что из этого выйдет.

Вблизи Пашино лицо можно было рассмотреть, особенно тёмные глаза, которые внимательно изучали её саму.

– Как ты? – прищурившись при затяжке, спросил Паша. 

– Была у мамы. Всё в порядке. А ты?

– И я.

Катя прикоснулась к забору в нескольких сантиметрах от его рук. Старая древесина, частично покрытая кудрявым серым мхом, щекотала пальцы. Она снова подняла взгляд на мужчину. Он приблизился, остановившись на расстоянии дуновения, как будто пытался лучше разглядеть ее в темноте ночи.

– Ты ужинал? – Паша неоднозначно помахал головой, что Катерина расценила скорее как «нет». – Хочешь? 

– Да, – легко ответил он и тут же отпер калитку, чтобы выйти. 

В молчании они дошли до большого дома, зашли внутрь. В холле по-прежнему горел ночник, и, судя по обуви, все уже были дома, даже Ваня вернулся из бани. Катя провела гостя через тёмную столовую на кухню, где под навесными шкафами работала мягкая подсветка, а на столе под крышками стояли несколько глубоких блюд. Паша сразу сел, а Катя, ополоснув руки, достала пару тарелок и приборы. Она подняла крышки и отложила в сторону.

– Богатый улов, – довольно произнёс Павел, глядя на пюре, свинину с грибами в сливочном соусе, овощной салат и корзинку домашнего хлеба. 

– Да, сегодня нам повезло, – с улыбкой согласилась Катя. 

Паша тоже улыбнулся, не сводя с неё глаз. Она точно знала, что причина его внимания – произнесенное ею местоимение «нам». Катя не отвела взгляда, без страха встречая все его догадки на этот счёт.

Следующие десять минут они с аппетитом ели, сначала из своих тарелок, а потом доедая салат из блюда, стукаясь вилками и смеясь. Они обсуждали события дня, как могли бы делать малознакомые люди за обедом, не переходя на личности и не вспоминая прошлое. А потом, когда Катя налила в стаканы домашний лимонад и снова села на стул, подогнув под себя левую ногу, Паша вдруг произнёс:

– Я решил остаться. – Она непонимающе посмотрела на него, ошарашенная сменой темы и самой новостью, если, конечно, правильно всё поняла. – В Лозах.

– Из-за еды? – удивилась Катя. 

Паша расхохотался, отчего она сначала зашипела на него, чтобы не шумел, а потом была вынуждена вскочить, оглядываясь на тёмные пространства за кухней, чтобы закрыть ему рот рукой, хотя сама смеялась не меньше, просто не так громко.

– Тихо, иначе разбудишь всех, – прошептала она, глядя в его огромные глаза, а он в ответ обвил руками её талию и поцеловал ладонь изнутри. 

Катя склонила голову, пытаясь понять, как себя вести, делает ли он это, дурачась, или это его способ сказать о чувствах. Паша снова поцеловал её и, закрыв глаза, прижался лбом к её плечу.

– Почему ты снова целуешь меня? – едва слышно спросила Катерина. 

Как страшно было сделать этот шаг! Она по-прежнему боялась решиться, и сколько бы раз ни приходила к выводам, этот самый первый шаг – как первый прыжок с ветки дерева в воду. Хотя вот он, её Паша, она почти сидит у него на коленях в ночи, и он шлёт сигналы на её планету со своей космической станции, говоря: «Я здесь».

– Потому что люблю, – проговорил он за её ладонью. 

Катя убрала руку и внимательно посмотрела на него.

– Мой дом – там, где ты, Сова, – тут же добавил Павел, – даже если ты меня не любишь. – Он сжал губы, но не отводил глаз. – Поэтому я остаюсь. И каждый раз, когда ты будешь терять бдительность, я буду тебя целовать. А если ты не согласна меня ждать, значит я больше никуда не поеду.