День прошёл на одном дыхании, и, когда вечером дом был готов для гостей, уже стемнело. Катя закрыла двери, медленно пошла по тропе, встречая бегущего к ней Ромео, потрепала его по голове и, проходя мимо бани, услышала, что внутри идёт оживленный разговор между дядей Витей и Иваном. Она устало улыбнулась, снова чувствуя гордость за своего младшего и такого любимого брата, которого обожали все. В большом доме уже все стихло, в кухне горел дежурный ночник, и у основания лестницы в холле светила настольная лампа в форме керосинового фонаря. Катя приняла душ, тщательно промывая длинные волосы, немного посидела в кресле, подсушивая их полотенцем, а потом встала к окну. Часть Пашиного дома, что попадала в зону видимости, стояла тёмной, и Катя перевела взгляд на старый дедушкин дом, где сейчас жили мама и её подруга тётя Оля. У них свет горел, и Катя увидела через окно мамины скрещенные ступни на ковре, значит, она или смотрит телевизор, или решает сканворды, а может, читает или вяжет.

Катя вошла в старый дом, где провела много лет, приезжая на каникулы.

– Кто там? – игриво спросила мама, радуясь, что кто-то из её детей пожаловал к ней в гости.

– Это я, мам.

Мама действительно сидела на своём любимом месте у подлокотника большого мягкого дивана с ручкой в руках и толстым журналом на коленях. На носу надеты очки, на хрупком миниатюрном теле летний домашний сарафан, пустующие тапочки стояли сбоку от голых ступней, а большие пальцы ног как будто танцевали вальс с невидимыми партнерами под неслышимую музыку.

– Котёнок пришёл, – улыбнулась мама, поднимая глаза над оправой очков. – Ты поужинала, моя девочка? – лицо стало серьезней. – Я тебе оставляла на столе в кухне.

– Ещё нет, только душ приняла.

– Так, – мама отложила журнал и ручку, на ощупь ища ногами тапочки, – сейчас я тебя покормлю.

– Не надо, мам, я позже поем. Давай лучше выпьем чаю?

Поднявшаяся с дивана мама, подошла ближе и внимательно вгляделась в лицо взрослой дочери. Поджала губы.

– Нужно подогреть. Оля уже спит, так что будем вдвоём, – и она прошла к кухонным шкафам, где в углу стоял небольшой электрический чайник. 

Нажала на кнопку, достала из шкафа фруктовую тарелку на высокой ножке из зеленого стекла с выпуклыми травяными узорами, полную сладостей, потом сливовое варенье, пару чашек с блюдцами и ложечки. Расставив всё это на небольшом столе, мама села сбоку лицом к Кате и снова стала её рассматривать в своей привычной манере, не имея ничего в виду: просто мама очень любила смотреть на своих детей и всегда делала это с умилением и едва скрываемым обожанием.

– Моя взрослая девочка, – ласково произнесла она, и Кате показалось, что мама уже всё знает: и об истинных отношениях с их соседом, и о беременности.

Катя налила им обеим заварки из миниатюрного керамического чайника с изображением влюбленных в саду, затем встала за кипятком, используя это как предлог, чтобы отвлечься. Но приём работал считанные минуты, а сразу после того, как они обсудили вопросы гостевого дома и нового заезда завтра с утра, мама переключилась на дочь.

– Грустишь? – спросила она, и в её голосе было столько женского понимания.

Катя натянуто улыбнулась только для Анны Викторовны Громовой, и это была та самая улыбка, которая позволяла успокоить родителя, но никого не обманывать.

Мама положила свою мягкую прохладную ладонь на руку дочери и в жесте поддержки пару раз сжала её кисть.

– Мне нравится, что ты наконец увлеклась, – сказала она. Катя настороженно подняла глаза и сделала маленький глоток обжигающе горячего чая, немного на него подув. – И не нравится, что ты не открываешь своего сердца.

Катя прикусила щёку и стала перебирать конфеты в вазе, словно не знала, какую выбрать, а потом снова посмотрела на маму.

– Почему не открываю? – спокойно спросила она.

– Не знаю, почему, – ответила Анна Викторовна и тоже потянулась за конфетой, моментально выбрав ту, что кольнула её в палец уголком сложенного в конвертик фантика. – Ты у нас крепкий орешек, похлеще Мити, – она прямо посмотрела дочери в глаза, продолжая: – А сердце твоё в скорлупе.

На этот раз Катя искренне улыбнулась.

– Ну, ма-а-ам, – протянула она.

– Что «ма-а-ам»? Почему ты сейчас тут со мной, а не с ним? – Анна Викторовна откусила от шоколадной конфеты с вафельной начинкой и, важно пережевывая, продолжала смотреть на Катю. – Я в твоем возрасте с родителями виделась только по праздникам.

– У тебя в моем возрасте было уже двое детей, и ты жила от них за несколько сотен километров, – смеялась Катя в ответ, сжимая в руках широкую чашку и делая осторожные глотки.

Мама рассмеялась. Она откусила еще кусочек от конфеты и, слегка прищурившись, посмотрела на дочь поверх очков. 

– Ну, допустим, в моё время интернетов не было и машин было меньше, – с улыбкой произнесла она, а потом её лицо стало серьёзнее. Мама сняла очки, протирая их краем сарафана. – Я, может, и древняя, но не слепая, Коть. Я вижу, как он на тебя смотрит и как ищет тебя глазами, когда заходит, – она демонстративно подняла брови, глядя на дочь. – И как ты от него нынче шарахаешься, словно от шаровой молнии.

Катя замерла с чашкой на полпути к губам. Она ожидала чего угодно: расспросов, предупреждений, традиционного материнского «будь осторожна», но не этого тихого и спокойного принятия.

– Ты... знаешь?

– А что тут надо знать? Я мать, – просто ответила Анна Викторовна, надевая очки обратно. – Я всё знаю. И что он обидел тебя уже не в первый раз – я помню, как ты пришла ко мне с разбитыми коленями в тринадцать, и сейчас вижу то же самое. И как ты теперь ходишь унылая, словно по битому стеклу заставляют ступать голыми ногами. Но я не лезу. Потому что это твоя жизнь, и разбираться в ней тебе самой. Но я рядом.

Катя опустила красивую чашку из бабушкиного сервиза на стол. Фарфор слегка звякнул о блюдце. В кухне было так тихо, что старые настенные часы звучали оглушительно громко. Как отсчёт времени, которого оставалось всё меньше.

– Мам, – выдохнула она, и голос предательски дрогнул, – я боюсь…

Мама подняла на Катю встревоженный взгляд, полный бесконечного понимания и поддержки. 

– Чего ты боишься, котёнок? 

– Что всё это временно, – Катя водила большим пальцем по гладкому краю блюдца вперёд и назад, глядя на стирающуюся от времени позолоченную линию узора. – Он такой… Непостоянный. Сегодня любит, а завтра может взорваться и просто уйти. А я не умею так жить, мам. Я, кажется, вообще жить не умею, – она взялась за ручку чашки. – Просчитываю ходы наперёд, чтобы, когда всё рухнет, не оказаться застигнутой врасплох. – Катя подняла глаза и произнесла: – Чтобы было не так больно. Как отпустить контроль и перестать бояться, мам?

Анна Викторовна молчала, хотя, пока дочь говорила, на её лице было много разных эмоций: от недовольства до сочувствия. Она медленно, почти ритуально развернула фантик от новой конфетки, но есть её не стала. Посмотрела в окно, где за стеклом в темноте отдыхал её сад, потом перевела взгляд на большой раму с фотографиями на стене, где среди семейных предков висел портрет её мужа Андрея Громова. Ему исполнилось бы шестьдесят лет в этом году.

– Все они жили когда-то: строили, учили, болели и любили. А теперь лишь фотокарточки на стене, и мой Андрюша тоже. Почти пять лет, – тихо сказала мама, и Катя понимала, о чем речь. – Когда успело пройти это время без него? Кажется, ещё вчера бухтел на меня из-за картошки с укропом, а я шипела в ответ, что вся кухня в его распоряжении, если я не справляюсь. – Они обе улыбнулись, вспоминая отца.

Мама сделала новый глоток чая, а Катя сидела, не шевелясь, потому что разговоры об отце всегда были слишком близко к слезам. 

– Утром он недовольный пьёт свой кофе, ругаясь, что я не разрешаю курить, а в обед его уже нет. Просто совсем нет. – Мама смотрела в сад. – Как Митя гнал тогда в больницу, я думала, мы все разобьемся. 

Потом она перевела взгляд на свои испещренные мелкими морщинками руки и сказала: