На перекрестке, освещенном первым встреченным в Лозах фонарём, Паша повернул направо и оказался на асфальтированной дороге, впереди маячил другой фонарь. Он припарковался у забора одного из домов справа, заглушил двигатель, но не вытащил ключ из замка зажигания. Свет потух, и тишина обняла Павла со всех сторон. Он обхватил руками руль и долго смотрел через лобовое стекло, поливаемое дождём, на всё вокруг.

Голова разрывалась на части от массы вопросов, нерешенных и решенных тоже. Паша снова и снова спрашивал себя: зачем он здесь, зачем он делает это всё здесь, как оно может помочь изменить то, что он хотел бы изменить? Было почти девять вечера. Ехать обратно сегодня уже невозможно, и, приняв решение снова подумать об этом утром, Паша вышел из машины, включая на телефоне фонарик. Он открыл замок на калитке, тут же наступил во что-то жидкое и скользкое и, пытаясь больше не сходить с доски, ведущей к крыльцу, смелее двинулся к дому. Ключей на связке было немного, но подобрать с первого раза всё равно не получилось, сколько бы Лиля ни объясняла, какой к чему.

Паша отпер старую дверь и вошёл в крыльцо. Запахи детства атаковали сознание: дерево, земля, сено, резиновая обувь, солярка, а ещё пахло сыростью и старой шерстью. Из коридора он потянул на себя тяжёлую дверь и попал прямо в кухню.

– Тепло, – довольно произнес Павел, ощущая жар от русской печи, стоящей посреди помещения.

Всё как будто сразу стало светлее, добрее, гостеприимнее. Потянулся к выключателю и зажёг свет. Лампочка на потолке поморгала и загорелась жёлтым светом, который давил на глаза, но это была не та проблема, которую Паша собирался решать прямо сейчас или сегодня. Остановившись посреди помещения, он поставил руки на пояс и огляделся.

Потолки казались ниже, чем раньше, окна меньше, полы дощатые и грязные. Под двумя окнами скамья и обеденный стол, покрытый клеенкой, кажется, той же, что в детстве. Старый буфет с мутными стеклами в одном углу, крючки для одежды, занавешенные темно-зеленым полотном, в другом. Кухня, которая в детстве была просторной, сейчас как будто сжималась вокруг Павла, и он ощущал давление отовсюду. Шторой отделялся проход в маленькую комнату, где всегда спал дед. Печь из кухни одной стеной граничила с этой спальней, поэтому там тоже было тепло. Паша поднял вверх рычажок на круглом выключателе, чтобы включить свет и здесь. Лампочка, потрескивая, замигала, словно не верила, что кто-то снова её вызывает на работу, и зажглась тусклым светом. Металлическая кровать с пружинистым дном стояла всё там же. Паша точно знал, как высоко можно подпрыгнуть, если плюхнуться на неё с разбега, и с такой же уверенностью мог утверждать, что матрас, лежащий сверху на этом пружинистом дне, высокий и жесткий. Если закрыть глаза можно было услышать, как кричит его дед с кухни, чтобы дети перестали баловаться и скакать на постели, потому что кровать – святое место. «Святое место», – повторил Паша вслух, отворачиваясь и рассматривая остальные предметы обстановки: комод и две старые черно-белые фотографии родителей дедушки, письменный стол между окнами, покрытый грязно-белой клеенкой, платяной шкаф и кипятильник, висящий на гвозде за дверью, которая никогда не закрывалась из-за перекоса стен.

Постояв ещё пару минут, Павел прошёл к умывальнику и проверил, есть ли вода, – и она – о, чудо! – потекла из крана в металлическую раковину, а потом заколотила по ведру внизу, стекая через поржавевшие дырочки, вырезанные в форме цветка. Открыв маленькую деревянную дверцу умывальника, Паша увидел внутри пустое грязное ведро, принимающее отработанную воду. 

Спустя двадцать минут и несколько очень мокрых ходок к машине, Павел занёс в дом всё, что привёз с собой: несколько вещевых сумок, большой чемодан, пакеты с продуктами, компьютерную сумку и картонную коробку с разной домашней утварью и бытовой химией. Сестра предупредила, что в доме есть электричество и вода, они даже попросили соседа поставить новый газовый баллон и протопить печь к приезду Паши. Несмотря на то, что уже много лет никто не приезжал в этот дом, – действительно очень много лет, – о нём не переставали заботиться, пусть и в полуспящем режиме, но дом поддерживали. 

Дождь продолжал колотить по карнизам, когда Паша наконец улегся в постель на бельё, которое привез сам. После выключения света дом затих, как будто ничего вокруг не существовало. Работающая лампочка издавала легкое жужжание, а в темноте ночи не осталось и этого звука. Тишина оглушала. Лёжа в кровати посреди этой пустыни из воспоминаний и совершенно осиротевшей реальности, Паша лишь моргал и пытался почувствовать хоть что-нибудь: боль или утрату, ощущение, что наконец вернулся домой или что совершил ошибку, уехав из города, или что-то еще. Должно же было быть хоть что-то? Но среди этой тишины, темноты и запахов прошлой жизни он был совсем один.

Переведя взгляд на окна, Паша вдруг увидел, как зажегся свет в доме рядом. Там раньше жили Громовы: тётя Валя, дядя Вова и их внуки Дима и Катя, с которыми он дружил. Интересно, жив ли ещё хоть кто-нибудь из его детства? Все эти детские связи и дружба, как те дюны вдоль дороги в деревню, давно заросли. Всё изменилось так, что не найти и частички знакомого. «Завтра всё посмотрю и узнаю», – подумал Паша до того, как заснул.

На завтра всё, что он смог посмотреть, – это остальную часть дома изнутри. Дождь не переставал до самой пятницы следующей недели, еще девять дней, не давая возможности выйти за границы участка. А поскольку Паша продолжал работать: с раннего утра и до пяти вечера он просто не отрывал головы от ноутбука, прерываясь лишь на короткие перекуры, которые он проводил, сидя на высоком дверном пороге, и глядя в собственный телефон. Окружающее пространство его сейчас как будто не интересовало. Он пару раз оглянулся по сторонам, но вокруг всё было серо-черным, мокрым и холодным. Однажды дождь должен будет прекратиться, и вот тогда он обойдёт владения и всё осмотрит по-хорошему. Пока же единственное, что его интересовало снаружи, это небольшое прямоугольное строение у заднего входа, куда он захаживал исключительно при необходимости. 

Внутри же дома и при свете дня всё оказалось не так печально. Вторая комната, где он спал в детстве, выглядела не хуже, чем раньше, но воздух в ней был совсем затхлый, нужно проветривать, для чего Паша решил ждать тепла. Баня в дальнем конце участка требовала внимания, топить её было нельзя, поэтому Паша мылся в раковине. После рабочего дня он занимался обустройством быта: чистил и оттирал, раскладывал вещи в шкафу, перемывал посуду, и снова и снова выливал полное ведро помоев в отхожее место за домом, как в его детстве делал дед, только теперь и там росли какие-то кусты, судя по торчащим из черной земли веткам. 

Вечером на второй день ему позвонила мама. Она долго рассказывала, как они с отцом меняли обивку на диване в гостиной дачного дома, и про свою работу, а потом вдруг спросила, передал ли он показания счётчиков по квартире. 

– Мам, я забыл, прости, – с сожалением ответил Павел, уже понимая, что больше не сможет скрывать от родителей свой отъезд.

– Значит, надо прямо сейчас подать данные, мы ещё успеваем.

– Я не смогу, меня нет в городе сейчас.

Мама замолчала на пару секунд, а потом продолжила:

– Ну как приедешь. Ты же скоро вернёшься? Далеко уехал-то?

– Мам, я в Лозах и пока не знаю, когда вернусь, – сказал он, рассматривая узор на алюминиевой вилке, которую держал в руке.

– Где? – Паша точно знал, что мама просто не верит своим ушам, поэтому и переспрашивает. – В каких Лозах? В наших Лозах?

– Да, мам, в наших.

Бомба сейчас взорвётся, маме нужно лишь пару секунд, чтобы осознать происходящее. Она не любила эту деревню: ни раньше, когда всё было цветным, ни после, когда стало черно-белым. Это всегда было из-за дедушки, Паша знал. Тот как будто недолюбливал свою невестку за что-то, словно считал, что если её не принимать, то сын найдёт себе другую. Даже при том, что у них уже был ребёнок. Даже спустя много лет. И мама жила со всем этим годами, пока не появилась объективная причина не ездить и забыть об этом месте.