Наш последующий день прошёл активно: в первой половине мы дружно наводили порядок в саду, косили и убирали траву, мужчины ремонтировали кое-что по мелочи, обихаживали деревья, успели даже подкрасить крыльцо с одной стороны, готовили еду. К обеду приехал Стёпа, Мишкин друг и наш кум. А потом мы всей толпой отправились на речку. Инвентарь, еду, детей и мужчин увез на фургоне Геша, остальные пошли пешком. По пути я заскочила к Громовым, где наконец встретилась с Димой, и позвала их с нами на берег. Семья обедала, поэтому я застала всех сразу.

– Приходите, как будете готовы, мы тут – по прямой, где плоты стояли.

– Баян брать? – спросил Ваня.

– Обязательно!

***

Красный поплавок попрыгал на поверхности воды и нырнул вглубь. Паша попробовал приподнять удочку вверх, чтобы оценить тяжесть, и понял, что ещё секунда – и можно тащить. Мальчишки носились рядом в ожидании улова, с ними Ириска, Викина младшая, которая руководила ребятами, словно войском. Когда Паша дёрнул удочку вверх, на конце длинной лески висел пузатенький язь. Детвора вскричала от радости, собаки залаяли, женщины аплодировали.

– Четыре – шесть в пользу команды Гавриков, – громко произнёс Миша, снимая с шампура запеченные перцы.

– Гавриков острозубых! – поправила Ира.

– Прошу прощения, сударыня!

Паша улыбнулся, мельком бросив взгляд наверх, где подальше от воды разбили лагерь: костёр, стол, кресла и походные табуретки, мангал, недалеко стоял сухим небольшой надувной бассейн для Даши, в котором она играла. Компания собралась большая: кроме тех, кто был на вечере вчера, пришли все дети Громовых. Дима не отходил от мужчин, держа на руках дочь, его супруга сидела в кресле у огня. Ваня бегал вдоль берега, проверяя донки и наживляя червей, а Катерина…

Паша старался не смотреть на неё, но даже боковым зрением безошибочно определял, где она и что делает. Ему было стыдно до безобразия, но внутренние барьеры мешали сделать шаг. Его тянуло к ней, очень. Он ведь не лгал, когда говорил о любви, хоть и не до конца понимал оттенков этого чувства. Он уже успел соскучиться по ощущениям, когда она в его объятиях; или когда её тонкие пальцы переплетаются с его; или по этим долям секунды перед поцелуем, когда длинные ресницы медленно опускаются, закрывая прекрасные серые глаза.

Его так тянуло! Кажется, даже сердце замирало от предвкушения. Но вчера она, сама того не понимая, открыла запертую на годы дверь, откуда теперь шла чернота, расползаясь по телу и пожирая всё, что попадалось на пути. Чтобы даже не думать о том, что сегодня он сможет поцеловать свою девочку, Паша снова пил, зная, что она точно не подпустит его пьяным.

Это была пытка: как будто часть души, светлой, той, что еще верила в добро, приковали в темнице, а другая, тёмная часть, царствовала. Паша держал себя на расстоянии, понимая, что не может не пить (чтобы не подойти к ней и не сделать хуже) и не может приблизиться, потому что в выпившем состоянии быстро терял контроль над языком. Специально выбрал удочку в стороне от своей Совы. Он до сих пор не мог поверить, что умудрился забыть о том, что его первый поцелуй был именно с ней, а не с Тоней. Как будто он забыл об этом в ту же ночь, заснув, потому что на следующий день думал исключительно об Антонине, заманивающей его в свои сети. И только сегодня к вечеру начал смутно припоминать, как в тот вечер водил Катю за собой в темноте, держа за руку, а её длинные распущенные волосы как будто светились.

Ребята несколько раз звали Павла подойти к огню, посидеть со всеми, но он продолжал рыбачить, увеличивая выигрышные баллы для Гавриков. Рядом с ним стояли металлические банки с пивом, которые он потихоньку опустошал, гоняя в голове одни и те же мысли. И это был не тот случай, когда семь раз подумаешь, прежде чем отрезать, потому что каждая новая мысль рыла яму всё глубже, ведь он ошибся где-то в самом начале, и теперь всё больше удалялся от истины. Если бы он присоединился к компании, это могло бы отвлечь его от саморазрушения. А если бы решился поговорить с кем-то, возможно, мнение со стороны помогло бы выровнять его эмоциональные качели, чтобы в конце концов остановить их.

Когда начали спускаться сумерки, Лиля сама подошла к нему с тарелкой, наполненной шашлыками и печёными овощами. Паша не протестовал, молча приняв еду.

– Хочешь, поджарю для тебя хлеба с салом?

– Нет, спасибо.

– Так и будешь тут один сидеть?

– Я не один, – просто ответил он, – у меня тут, вон, твои мальчишки и Ириска с Розой, – он указал на детей, которые носились по всему берегу и всё чаще подбегали к костру, чтобы съесть ещё чего-нибудь. – Гавнозавры, вперёд! – громко сказал он, словно проскандировал спортивную кричалку на стадионе.

– Гаврозавры, – рассмеялась Лиля, – Гаврики же!

– Ой, – Паша захихикал и уткнулся лбом в ноги сестры.

– Ты в порядке, бро? – спросила она, похлопывая его по плечу.

– Нет, – как будто с вопросом ответил Павел.

– Может, кофе?

– Да, пожалуйста.

Пока в котелке закипала вода, он успел поесть и вместе с тарелкой пришёл к огню. Встал поодаль, рядом с мангалом, боком к Катерине и вступил в беседу со Стёпой. Они сегодня отлично работали в паре на сенокосе и быстро нашли общий язык.

Наконец Ваня, усевшись на поваленное бревно, взялся за баян, и инструмент словно сам запел под его руками. Роза, чуткая к любой музыке, сразу пододвинулась поближе. Ваня сперва наиграл несколько озорных мелодий на свой вкус, поднимая всем настроение, а потом сказал:

– Что будем петь?

– А ты знаешь что-нибудь из Меладзе? – тут же спросила Роза, глядя на него широко раскрытыми серыми глазами.

– О да-а, – довольно ответил он, переводя взгляд на сестру, – что-нибудь из Меладзе я знаю.

Катерина посмотрела на Ваню с укором, как будто он пытается подставить её, а он только широко улыбался, не желая понимать её сигналов. 

– Последнюю? – спросил он у сестры, она в ответ только обреченно кивнула и слегка откашлялась. – Три, четыре…

Растянув баян, Ваня выпустил из него мелодию – она лилась легко, будто сама искала дорогу. А вместе с ней запела и Катя. Голос её звучал негромко и бережно. Песня была нежная, и оттого даже тихий голос заполнял всё вокруг, а в припевах подпевали почти все, и от этого становилось особенно душевно.

Как только прозвучали первые слова, Паша почувствовал, как вверх по спине побежали мурашки, прячась под шапкой из кучерявых волос. Он выдержал не более двух секунд, прежде чем повернулся на её ласковый зов. Катя смотрела только на младшего брата, а Павел, словно загипнотизированный, не мог отвести от неё взгляд, как змея от дудочки своего заклинателя. И он слышал каждое слово, которое она произносила, – они попадали в самое сердце, заставляя задерживать дыхание и забывать моргать. Она была такая красивая во всём этом: в свете костра, в окружении музыки. Сердце замирало, и эти чувства причиняли боль.

Когда песня смолкла, Паша сглотнул и выпил ещё, пряча от всех глаза. На долю секунды он подумал, что расплачется. От тоски? От боли? От собственной трусости, не дающей переступить через внутренние барьеры и пасть ниц перед этой женщиной. Ниоткуда в никакой момент появилось внутри ощущение, что она могла бы его спасти.