—Ты сейчас как будто стоишь на самом краю. Не падай. Я тут.

А потом чуть отстранился, чтобы посмотреть на меня. И смотрел так, как Ильдар смотрел в момент их первого поцелуя будто я была единственной точкой света в этой темноте. Только в его взгляде не было лихорадочного желания всё исправить, не было попытки удержать любой ценой. В нём была тишина и какая‑то спокойная уверенность.

Я вдруг поймала себя на том, что сравниваю. И от этого сравнения мне стало стыдно и одновременно легче. Потому что это было не про то, кто лучше. Это было про то, что я наконец‑то стою рядом с человеком, который не пытается меня сломать, чтобы удержать.

«Хватит, — приказала я себе. — Хватит думать про Ильдара, про Наташу, про всё это. Иначе ты просто сойдёшь с ума». Я закрыла глаза, вцепилась пальцами в ткань его рубашки и снова прижалась к нему, будто хотела спрятаться от собственных мыслей.

И в тот самый момент, когда Богдан неожиданно слишком интимно обнял меня так, что я почувствовала, как бьётся его сердце в такт музыке, над нами взорвались тысячи шаров. А следом целый океан густой, мыльной пены накрыл зал, обрушившись белой волной, обволакивая, стирая границы, превращая всё вокруг в сюрреалистичный сон.

Музыка гремела, басы вибрировали где‑то в груди, свет погас, и зал утонул в темноте и пене. Мы оба стояли мокрые, в липкой пене, волосы прилипли ко лбу, на ресницах повисли крошечные пузырьки.

Богдан чуть наклонил голову, посмотрел на меня так, будто пытался прочесть каждую мысль, и прошептал на ухо:

—Я плохой друг, Мира. Нам нельзя больше просто дружить.

Я захлопала ресничками, пытаясь осознать эти слова, и выдохнула:

—П‑почему?

—Потому что я хочу тебя поцеловать. Прямо сейчас. И если мы останемся друзьями, я не смогу этого сделать. А я очень хочу.

Гул, басы, музыка орала из колонок. Зал был во тьме и пенной вечеринке, вокруг мелькали цветные вспышки, люди смеялись, кричали, танцевали, но для меня всё это стало фоновым шумом.

Я с минуту смотрела на Богдана так, как никогда не смотрела на Ильдара.

И прошептала, обнимая его руками за шею, притягивая чуть ближе:

—Целуй…

Глава 21

Глава 21

Я проснулась резко, будто кто‑то дёрнул за невидимую нить, и первые секунды вообще не понимала, где нахожусь. Огромная кровать, белые простыни, тонкий плед, который будто состоял из тысячи невесомых нитей. На мне — чужая белая футболка, мужская, до середины бёдер, с чуть растянутым воротом. Я вцепилась в ткань, хотела вскрикнуть, но тут до меня долетел голос Богдана:

—Проснулась? Спускайся, ба завтрак приготовила… Твоя одежда ещё стирается.

Этот спокойный, будничный тон прошиб стену моего конфуза и сделал ситуацию не просто неловкой, а до абсурда нелепой. Я тихо выругалась сквозь зубы, натянула плед до самого подбородка и на секунду зажмурилась, мечтая провалиться сквозь матрас хоть куда‑нибудь, лишь бы не сталкиваться с этой реальностью.

Потом всё‑таки стащила с себя плед, резко присела и огляделась. Комната была дорогой, мужской, холостяцкой — но не в смысле «тут бардак и носки по углам», а в смысле уверенной, собранной эстетики. Тёмное дерево, графитовые стены, лаконичные светильники, в углу кожаное кресло и торшер, на полке пара книг в твёрдых обложках, часы, ничего лишнего. Кровать огромная, с высоким изголовьем, будто специально рассчитанная на то, чтобы в ней можно было потеряться. На прикроватной тумбе часы, стакан с водой, ни одной лишней бумажки. Всё на своих местах, но не стерильно, а так, будто хозяин привык к порядку, но не превращал его в культ.

Я спустила ноги с кровати, ощутив холод пола, и босиком прошла к ванной. Открыла дверь и обомлела: тут было не просто чисто, а идеально стерильно. Хромированные поверхности блестели, полотенца висели ровно, зубные щётки стояли в стакане строго параллельно. «Ну, если у него ещё и в шкафу всё по цветам и размерам разложено, тогда он точно маньяк!» — подумала я и невольно усмехнулась.

Умываясь, я смотрела на своё отражение: длинные волосы растрёпаны, глаза большие и испуганные, а на щеках нелепый, но милый румянец. Улыбка вышла странной, будто я сама не знала, плакать мне или смеяться.

Вышла из спальни в одной футболке, босиком прошлась по коридору и завернула за угол, и неожиданно врезалась в Богдана. Прямо в его широкую, мощную грудную клетку. Он тут же подхватил меня за талию, прижал ближе, чтобы я не поскользнулась и не полетела вниз по лестнице.

—Доброе утро, — робко ответила я, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой близости.

Он кивнул, разглядывая меня с каким‑то тёплым, почти озорным интересом.

—А тебе идёт вся эта лёгкая утренняя небрежность. Скажи только… — он легонько заправил прядь волос мне за ухо и чуть склонился, шепнув: — Ты почему босиком ходишь? Пол‑то холодный!

И прежде чем я успела хоть что‑то ответить, он ловко поднял меня на руки и начал спускаться вниз. От неожиданности я обхватила его руками за шею.

—Богдан, можно спросить… — начала я, но слова застряли в горле, потому что прямо перед глазами оказался его голый торс. И он был… ну, откровенно говоря, идеальным.

—Ты и я… ну, знаешь, мужчина и женщина… — я запнулась, пытаясь облечь всё это в хоть сколько‑нибудь приличные слова.

—Парень и девушка! Петушок и курочка. Орёл и орлица. Гусь — обнимусь… И птичка‑невеличка… — подсказал он, и я не сдержала смешок.

—Ну… да! Так вот. У нас с тобой вчера было что‑то… как у петуха с курочкой?

Богдан рассмеялся, искренне, громко, и даже чуть покачнулся на ступеньке, но удержал равновесие.

—Как у петуха с курицей явно не было! — сказал он, загадочно улыбаясь. И заставляя меня нервничать.

Мы вошли в кухню, и там за накрытым столом важно сидела симпатичная пожилая женщина в прекрасном синем домашнем платье. Стол ломился: стопка блинов, баночки со сгущёнкой, мёдом и джемами, блюдо с фруктами, свежеиспечённые пироги, тарелка с мясной и сырной нарезкой, сок, молоко, компот… Всё выглядело так, будто она готовила не на двоих, а на целую деревню.

Женщина внимательно, с живым интересом наблюдала за нашим появлением, а потом попеняла внуку:

—Балда! Почему не сказал, что у тебя гостья! Или… может, я дождалась… Невеста?!

Она воскликнула это с такой страстью, что я с трудом сдержала ухмылку.

—Ба, знакомься, это моя… э… — Богдан замялся, посмотрел на меня и улыбнулся. — Да, это моя Мира.

—Мы друзья!

Добавила я.

Бабушка печально вздохнула:

—Как можно дружить с такой красивой девочкой, которая голодная с утра? Давай, быстро: целуй и сажай за стол.

Я опешила от этой прямоты. Богдан, не моргнув глазом, чмокнул меня в щёку. Бабушка всплеснула руками:

—Ну вообще уже, Боня! Меня целуй, её сажай за стол, она же стесняется!

Я прикрыла глаза руками, чувствуя, как жар ползёт от шеи к самым ушам. Богдан опустил меня на ноги, и я тут же села за стол, стараясь улыбаться пожилой леди как можно спокойнее.

—Доброе утро… М‑м‑м…

Татьяна Николаевна. Можно просто Бабушка, — представилась она, с интересом разглядывая меня.

—Доброе утро, Бабушка, — выдохнула я.

—Какая ты маленькая… Богдан, ты где её нашёл?! — обратилась она к внуку.

Тот пожал плечами:

—Да шёл, шёл, смотрю — сидит, плачет. Я её и забрал. Так в кармашке до дома и донёс, спать у себя оставил…

Я смущённо улыбнулась, а потом вспыхнула с новой силой и пожалела, что сделала несколько глотков сока.

—Моему внуку придётся быть с тобой очень осторожным, чтобы не сломать тебе чего‑нибудь… в постели, — заявила Бабушка с такой невозмутимостью, будто обсуждала погоду.

Я закашлялась, подавившись соком, и уткнулась носом в салфетку, мечтая, чтобы пол сейчас разверзся и поглотил меня целиком. А Богдан только хмыкнул, подвинул ко мне тарелку с блинами и тихо шепнул:

—Не обращай внимания. Она всех так пугает. Просто ешь. Тебе нужно силы восстановить...