Он привёз меня в отель. Мы поднялись на этаж, вошли в номер, и я замерла на пороге, чувствуя, как к горлу подступает комок, а глаза мгновенно наполняются слезами.

По всему номеру летали воздушные шарики, лёгкие, яркие, будто собранные из всех моих несбывшихся детских праздников. Гирлянды с надписью «С днём рождения!» висели над дверью, на стенах постеры с забавными надписями и картинками, от которых хотелось одновременно смеяться и плакать. Пол был усыпан лепестками роз, а в центре комнаты стоял стол, накрытый на двоих: белоснежная скатерть, свечи, фрукты, шампанское, и огромный торт, такой красивый, что казалось, его делали специально для кого‑то очень любимого.

Я обернулась, посмотрела на него, и улыбка сама собой расползлась по лицу, хотя по щеке уже бежала слеза.

Он взял мои руки в свои, сжал осторожно, будто боялся, что я исчезну, и улыбнулся в ответ:

—Ты… кажется, говорила, что твои родители ни разу не отмечали твой день рождения вместе с тобой. Что у тебя не было торта, шариков и всей этой ерунды.

Я прикрыла глаза, чувствуя, как внутри что‑то рвётся то ли обида, то ли благодарность, то ли просто слишком много всего, что копилось годами.

Всё, что у меня было в детстве это поздравление от родителей или деда по телефону. Дядя с тётей вечно были в поездках, на экскурсиях или в путешествиях. А я ела пирожные, которые купил мне начальник охраны, и обнимала повариху, которой нельзя было испечь мне торт, потому что мама придерживалась иного воспитания. Никаких излишеств иначе ребёнок будет избалованным. Учёба, учёба и всевозможные секции. Подарки нельзя, торт печь нельзя, отмечать нельзя иначе вырастешь слишком требовательным. Она воспитывала меня по системе какого‑то модного на тот момент детского психолога…

Когда я снова открыла глаза, Ильдар смотрел на меня с такой тревогой, будто боялся, что сделал что‑то не так.

—Эй, я надеялся на другую реакцию… Типа: «Охранительный подарок, Ильдар!» — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, неуверенной.

Я усмехнулась сквозь слёзы, обвила руками его шею и, притянув к себе, прошептала, касаясь губами его губ:

—Спасибо…

Он на секунду замер, будто эти слова были для него важнее всех отчётов, всех сделок, всех побед. А потом подхватил меня на руки и опрокинул на кровать — не грубо, не отчаянно, а так, будто хотел укрыть от всего мира, спрятать от всех этих «нельзя», которые столько лет висели надо мной тяжёлым грузом.

—Сегодня твой день, — прошептал он, нависая надо мной, но не давя, а просто оставаясь рядом, давая понять: я здесь, я с тобой. — И мы будем делать всё, что ты хочешь. Есть торт, лопать шарики, смотреть глупые комедии, кричать на весь номер… Или просто лежать и молчать. Что угодно. Главное — чтобы ты знала: ты этого достойна.

Я притянула его к себе, уткнулась носом в его плечо и глубоко вдохнула. Его запах, его тепло, его любовь …

—Давай сначала торт, — тихо сказала я, чуть отстраняясь и улыбаясь уже без слёз. — Я никогда не ела праздничный торт в свой день рождения. Хочу попробовать.

Он рассмеялся, легко, свободно, и тут же соскочил с кровати, протягивая мне руку:

—Тогда идём. И не вздумай оставить мне больше одного кусочка. Я хочу видеть, как ты будешь есть его с таким видом, будто это самое вкусное, что ты пробовала в жизни.

Ильдар

Я включил музыку: ту самую, что крутили по радио, когда я ехал за ней, будто она должна была стать саундтреком к этому вечеру. Протянул руку, и когда Мира вложила в неё свою ладонь, у меня внутри что‑то щёлкнуло, встало на место. Она улыбнулась, прижалась ко мне, уткнулась носом в плечо, и я замер на секунду, боясь спугнуть этот момент. Мне хотелось просто стоять так вечно: держать её, чувствовать, как её дыхание ложится мне на кожу, слышать, как затихает весь остальной мир.

. Я хотел, чтобы она знала: она — моя слабость и моя сила. Чтобы чувствовала, как сильно я её хочу, как мне её не хватает даже в те минуты, когда мы сидим в одном кабинете, но между нами лежат отчёты и телефоны, и мы делаем вид, что мы просто коллеги.

Кружил, прижимал, отпускал и тут же снова притягивал.

Когда мы рухнули на пол, я испугался на долю секунды, а вдруг я спешу, вдруг я всё испортил. Но она посмотрела на меня так, что страх рассыпался в пыль.

—Прости, если слишком… напористо, — прошептал я, проводя ладонью по её щеке, убирая прядь волос, которая вечно падала ей на глаза. Мне хотелось запомнить каждую чёрточку: как дрожат её ресницы, как чуть вздёрнут кончик носа, как на скулах появляется лёгкий румянец, когда она смущается.

А она притянула меня к себе и поцеловала. И в этом поцелуе было столько правды, что у меня внутри всё сжалось.

Воздух в спальне стал плотным от электричества и запаха её кожи, который ударил мне в голову сильнее любого алкоголя. Я больше не мог позволить себе роскошь медленных ласк. Мой самоконтроль треснул, как стекло под прессом, стоило ей потянуться ко мне, и я рванул её на себя с такой силой, что мы оба рухнули на ковер. В моей голове пульсировала одна мысль обладать ею здесь и сейчас, без остатка. Я грубо развернул её, заставляя встать на четвереньки, и мои руки вцепились в её бедра, оставляя на них красные следы. Я не хотел быть нежным, я хотел чувствовать её внутри себя, слышать её дыхание, сорванное на крик. Мой вход был яростным, почти животным, я вбивался в неё, не оставляя пространства для чего-то кроме этой дикой, почти болезненной жажды. Я чувствовал каждое её движение, каждый судорожный спазм, и это заставляло меня терять рассудок ещё сильнее. В ту минуту не было ничего.Была только плоть, бешеная страсть и моё бесконечное, голодное желание, которое я наконец утолял с такой жестокостью, на какую только был способен, срываясь на рычание при каждом мощном толчке, пока мы оба не рухнули в бездну

Глава 13

Глава 13

Мы лежали в ванной, и пена уже осела, вода остывала, но мне было всё равно. Я прикрыла глаза, прижалась к нему, чувствуя, как под кожей у него ходит напряжение, будто он всё время на взводе, будто ему мало просто лежать и молчать. Его руки скользили по моей спине, не нежно, а крепко, почти жадно.

На бортике стояли бокалы, клубника, мороженое. Я взяла ягоду, протянула ему, и он взял её зубами прямо с моей ладони:

— Я тебя люблю. А ты? Скажи честно. Прямо сейчас. Это очень важно.

Я немного растерялась , потому что вообще не была готова к такому вопросу…

—Конечно, я люблю тебя. Даже когда ты бесишь меня. Даже когда ты решаешь всё за двоих. Даже когда делаешь так, что я сама не понимаю, злюсь я или схожу с ума от того, что ты рядом.

Наклонился и поцеловал. Его рука держала моё лицо, не позволяя отстраниться

Когда он наконец отпустил, я выдохнула, чувствуя, как сердце колотится где

то в горле.

— Ты невозможный, — пробормотала я, но не отодвинулась. Наоборот, придвинулась ближе, уткнулась лбом ему в плечо.

Он усмехнулся, провёл ладонью по моим мокрым волосам, сжал их на секунду,и тихо сказал:

— Я тебя так сильно люблю, персик…

Мы посидели так, пока вода совсем не остыла. Потом онвстал, протянул мне полотенце

—Дай-ка я тебя укутаю…

Мы доедали мороженое из одного контейнера, хохотали над какой

то нелепой комедией, и мне казалось, что я знаю его до последней черточки: вот тут он морщится, если кофе чуть остыл, вот тут у него дёргается уголок рта, когда он сдерживает смех, вот тут он кладёт ладонь мне на колено — просто чтобы я знала, что он рядом. И от этого уюта становилось так спокойно, будто весь мир наконец встал на место.

А потом утро ворвалось в этот покой, как сквозняк в приоткрытую форточку. Резкий свет, запах кофе из коридора, настойчивый, противный звук: телефон Ильдара снова и снова выводил эту короткую, злую трель. Будто кто

то там, по ту сторону экрана, не мог без него ни секунды. Пока, его хозяин брился в ванной.

Я сидела перед зеркалом, машинально щёлкала крышкой пудры, натягивала белую рубашку, застёгивала пуговицы, будто они могли удержать меня в этом дне, не дать ему рассыпаться. Телефон звонил. И звонил. И снова звонил.