Нервы не выдержали. Я метнулась к тумбочке, схватила телефон. В голове мелькнуло: «Вдруг авария? Вдруг что

то с родными?»

Не успела я даже глянуть на экран, как его рука жёстко, почти грубо схватила меня за запястье. Хватка была такой, что пальцы впились в кожу. Второй рукой он выхватил телефон, отвёл его за спину, будто прятал от меня что

то постыдное.

— Не трогай! — рявкнул он, и этот голос был мне незнаком. Не тот Ильдар, который шептал мне «мой персик», не тот, который вчера устраивал для меня праздник из шариков и торта. Сейчас передо мной стоял чужой, напряжённый, злой мужчина.

Он смотрел на меня так, будто я совершила предательство. Его глаза потемнели, скулы окаменели, а в голосе зазвенела сталь:

— Ты вообще понимаешь, что нельзя хватать чужие вещи? Тем более — мой телефон! Это не игрушка, Мира. Это моя жизнь, мои дела, моя ответственность. И я не обязан перед тобой отчитываться!

Каждое слово било, как пощёчина. Я почувствовала, как к горлу подкатывает ком, а в глазах щиплет.

— Я думала, вдруг что

то случилось… — пробормотала я, и собственный голос показался мне жалким, тихим, каким

то детским.

— А если бы случилось, я бы сам тебе сказал! — он отпустил моё запястье, но тут же снова шагнул ко мне, будто сам не знал, чего хочет: оттолкнуть или притянуть. — Я не люблю, когда лезут в моё пространство. Не люблю, когда нарушают границы. И уж точно не люблю, когда делают вид, что это ради заботы!

В этих словах не было просто злости, в них была паника. И от этой паники у меня внутри всё похолодело. Потому что так кричат только тогда, когда есть что скрывать.

Я отступила на шаг, потом ещё на один. Почувствовала спиной спинку кровати, нашарила сумку, накинула пиджак. Ткань легла на плечи тяжёлой броней.

— Знаешь, я лучше позавтракаю где

нибудь по дороге, — сказала я ровно, хотя внутри всё дрожало. — Чтобы не нарушать твои границы.

Развернулась и пошла к двери. Шаги получались твёрдыми, но я знала: если сейчас остановлюсь, если посмотрю на него — расплачусь. А плакать перед ним, когда он такой, я не хотела.

— Мира, стой! — крикнул он, но я не обернулась. — Да стой же ты!

Лифт уже звякнул, двери начали разъезжаться. Я шагнула внутрь, нажала кнопку.

— Мира! — он влетел следом, в последнюю секунду, когда створки уже почти сомкнулись. Схватил меня за талию, прижал к себе, но теперь в этом не было ни страсти, ни нежности — только отчаяние. — Не уходи. Пожалуйста.

— Пусти, — проговорила я, глядя куда

то ему в плечо, чтобы не видеть его глаз. — Ты только что кричал на меня.

— Прости, — он выдохнул это слово так, будто оно стоило ему всех сил. — Прости, Мира. Я… я сорвался.

Его голос дрогнул. Он отпустил мою талию, но не отошёл, а стоял вплотную, будто боялся, что если сделает шаг назад, я исчезну.

— Просто, когда кто

то тянется к моему телефону… у меня внутри будто что

то ломается. Я не могу это контролировать. Там… там есть вещи, которые я пока не готов показывать. Никому. Даже тебе.

Он нервно провёл ладонью по волосам, взлохматил их, и в этом жесте было столько беспомощности, что мне стало почти больно.

— Но это не повод на тебя кричать. Это… это моя проблема, не твоя. Прости меня, пожалуйста. Ты для меня важнее всего этого. Важнее любых звонков, любых дел, любых секретов.

Я наконец подняла на него глаза. Он смотрел на меня так, будто умолял: «Не уходи». В его взгляде не было уже той жёсткости, только усталость и страх — страх потерять меня из

за собственной резкости.

— Ладно, — тихо сказала я. — Я… я прощаю.

Это было не совсем правдой. Простить вот так, за секунду, я не могла. Но сказать «нет» тоже не могла — потому что видела, как ему сейчас тяжело.

Он выдохнул, будто только сейчас снова начал дышать, и осторожно, будто боясь спугнуть, коснулся моей щеки.

— Спасибо, — прошептал он. — Ты… ты даже не представляешь, как много это для меня значит.

Двери лифта открылись. Мы вышли в коридор, пошли к ресторану. Ильдар всё время держался чуть ближе, чем нужно, будто проверял: «Ты ещё со мной?» — а я кивала, улыбалась, делала вид, что всё хорошо.

Но где

то в глубине груди, под рёбрами, тихо, но настойчиво кололо одно и то же: так не кричат просто из

за границ. Так кричат, когда прячут что

то за спиной. И пусть он сейчас снова стал моим Ильдаром — нежным, виноватым, заботливым, — зерно сомнения уже упало в почву. И я знала: оно обязательно прорастёт.

В офис мы приехали вместе, но в холл вошли по отдельности — так было безопаснее. Я зашла первой, нажала кнопку лифта и смотрела, как цифры сменяются одна за другой, а внутри всё ещё гудело от утренней сцены. Ильдар зашёл следом, но уже с группой сотрудников — улыбался, кивал, шутил с Никитой Сергеевичем, будто и не было никакой ссоры, будто он не кричал на меня полчаса назад.

Я смотрела на него сквозь приоткрытые двери лифта и не узнавала. Тот человек, который сжимал моё запястье и рявкал «не смей», и этот спокойный, уверенный, чуть насмешливый Ильдар, который сейчас легко хлопал кого

то по плечу, — это были два разных мужчины. И от этой резкой смены настроения мне становилось не по себе.

Весь день он был до странного внимательным. Приносил мне кофе ровно так, как я люблю — с каплей молока и без сахара. Спрашивал, не холодно ли мне, и будто невзначай накинул на спинку стула свой пиджак. Улыбался так, что у других девушек в отделе замирали сердца, а у меня внутри всё сжималось: слишком уж старательно он играл роль идеального парня. Как будто хотел загладить вину не простыми «прости», а целым спектаклем.

И от этого становилось даже страшнее, чем от его утренней грубости. Потому что нежность, которую можно включить и выключить, пугала куда больше, чем злость.

А потом я узнала, почему он так старается быть идеальным. На важную встречу Ильдара сопровождала Ольга. Я увидела их из окна переговорной: она шла рядом, чуть впереди, уверенная, собранная, в строгом костюме, который сидел на ней так, будто его шили специально под её осанку. Ильдар шагал следом, слушал, кивал и выглядел абсолютно нормальным

Я осталась в офисе. Закрылась в кабинете, поджала ноги, укуталась в плед, который всегда лежал на диване и принялась разбирать папки. Тяжёлые, набитые бумагами, с выцветшими наклейками и датами, которые будто напоминали: есть вещи, которые не меняются.

Мне даже стало нравиться это одиночество. Нравилось, что никто не смотрит, не оценивает, не ждёт от меня какой

то реакции. Я уткнулась носом в очередную папку, втянула запах бумаги и пыли и на секунду выдохнула.

В дверь неожиданно постучали. Резко, уверенно, без лишней вежливости. Я вздрогнула, спрыгнула с дивана, торопливо расправила блузку, пригладила волосы и крикнула чуть громче, чем хотела:

— Да

да?

Дверь приоткрылась.

Богдан вошёл в кабинет Ильдара так, будто это был его собственный офис: уверенно, без стука, с этой своей загадочной полуулыбкой, от которой у меня внутри всё неприятно сжималось. Огляделся, будто оценивал, насколько хорошо тут всё устроено, задержал взгляд на моём пледе, на папках, разбросанных по дивану, и наконец перевёл его на меня.

—Где твой хозяин? — бросил он небрежно, будто слова эти ничего не стоили, но в них звенела провокация.

Я выпрямилась, плотнее закуталась в плед, хотя он тут был ни при чём: холод шёл не из комнаты, а от его тона.

—Добрый вечер. Босс на встрече. Будет позже. Вы можете подождать его в приёмной. Могу предложить вам чай или кофе,

Проговорила я ровно, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, профессионально, без единой дрожащей нотки.

Богдан холодно улыбнулся

–Твой босс отлично тебя выдрессировал, — протянул он, чуть склонив голову, будто рассматривал меня как интересный экспонат. — Что ж, поскольку Оленька отсутствует, можешь сделать мне кофе.

Я кивнула, не стала спорить. Повернулась, шагнула к двери, собираясь выйти и просто сделать этот чёртов кофе, лишь бы он перестал на меня смотреть.