Я ела блинчики со сгущёнкой и малиновым джемом — сладкие, горячие, с чуть хрустящими краями, и на пару минут даже забыла обо всём: о вчерашнем кошмаре, о том, как нелепо я проснулась в чужой квартире. Но потом вдруг спохватилась

—Ой, мне же на работу надо! — я резко отодвинула тарелку, пальцы невольно сжались в кулаки. — Вещи забрать, документы, заявление написать, рекомендации по практике получить…

Богдан спокойно улыбнулся:

—Так ты же вчера говорила, что уходишь из штата.

Я пожала плечами, стараясь не выдать, как сильно меня трясёт от одной мысли о возвращении в офис:

—Ухожу, поэтому мне и нужно поехать. Надо всё оформить,

—Я через пару часов поеду в офис, нужно обсудить детали по сделке с Кривым. Я тебя отвезу.

Я заспорила, отмахиваясь, как будто могла этим отогнать саму идею снова оказаться рядом с Ильдаром:

—Не хочу пересекаться с Ильдаром. Он приезжает к десяти. Я поеду пораньше, всё решу и уеду до его появления.

Богдан чуть нахмурился, будто взвешивал мои слова, потом кивнул:

—Ладно. Тогда я потом тебя заберу …

Я хотела снова возразить, сказать, что справлюсь сама, но слова застряли в горле.

Бабушка Богдана тем временем заботливо подливала мне в стакан сока и, не слушая никаких возражений, заставила съесть ещё и пирог с капустой, и кусок хлеба с маслом. Спорить с ней было бесполезно: она смотрела на меня так, будто я была не взрослой девушкой, а ребёнком, которого нужно накормить.

—Ешь, ешь, — приговаривала она, подкладывая ещё один кусочек. — Ты вся тоненькая, ветер подует, и унесёт. А тебе ещё детей рожать.

Я улыбнулась, послушно откусила пирог и почувствовала, как тепло от еды медленно разливается внутри, прогоняя утреннюю дрожь.

—Спасибо, — тихо сказала я, глядя на неё. — Очень вкусно.

Она довольно кивнула, будто это была самая важная похвала в её жизни:

—Вот и хорошо. Значит, не зря старалась.

Богдан наблюдал за нами с лёгкой улыбкой, будто ему было приятно видеть, как мы с его бабушкой нашли общий язык. Потом он встал, потянулся и сказал:

—Давай тогда так: ты доедаешь, вызову тебе такси, а потом заберу тебя.

Я кивнула, чувствуя, как внутри просыпается странное, хрупкое чувство благодарности.

Когда я доела последний кусочек и отодвинула тарелку, Бабушка строго посмотрела на меня:

—Теперь чаю попей. С мятой. Чтобы нервы успокоились.

Я не стала спорить. Налила себе чай, сделала глоток: тёплый, душистый, с лёгкой горчинкой, и вдруг поняла, что впервые за последние дни мне не хочется уходить. Хочется просто посидеть ещё пять минут в этой уютной кухне, послушать, как Бабушка рассказывает Богдану, что он опять всё делает не так, и почувствовать, что где‑то есть место, где тебя считают желанной…

Потом Богдан протянул мне куртку свою, тёплую, с запахом моря и яблок, как и он сам, и мы вышли на улицу. Утро было прохладным, но уже чувствовалось, что день будет ясным.

Такси ждало прямо у дома

—Готова? — спросил он, открывая передо мной дверь машины.

Я глубоко вдохнула, прогоняя последние остатки страха, и кивнула:

—Готова.

И села в машину, зная, что сейчас мне нужно просто пройти через этот шаг. Забрать свои вещи, поставить точку, выдохнуть. А потом… потом будет видно.

Глава 22

Глава 22

Мирослава

Я вошла в холл, и будто шагнула в другой мир. Сокурсники, с которыми мы мы ещё недавно вместе зубрили теорию, по прежнему проходили практику: кто‑то стоял у лифта, переговариваясь вполголоса, кто‑то уже торопился к кабинетам, в руках планшеты, папки, кофе в бумажных стаканчиках. У них начинался трудный рабочий день. А я с сегодняшнего дня совершенно свободна. Или, по крайней мере, хотела быть свободной.

Я сама приняла решение уйти. Ведь быть рядом с тем, кто причинил тебе столько боли, просто невыносимо. Но стоило ступить на этот этаж, прошлое навалилось на плечи тяжёлыми воспоминаниями. Я поднималась на лифте и буквально занаво переживала как мы целовались в этом самом коридоре поздним вечером, когда все уже разошлись. Как его пальцы ласкали мои бёдра, как он шептал, что я его самое дорогое что у него есть. Он был тем, кто научил меня любить, и тем, кто безжалостно подсадил меня на себя, не задумываясь, выдержит ли моё сердце, когда вся эта ложь накроет меня страшной правдой.

Коридор казался длиннее обычного, будто я шла не по офису, а по бесконечному туннелю. Руки дрожали, ноги стали ватными, и в какой‑то момент я ощутила дикую слабость такую, что ухватилась за стеновые панели, чтобы не упасть. Но пальцы скользнули по гладкой поверхности, и я едва не рухнула.

Крепкая рука придержала меня за запястье. Резко развернув к себе, Ильдар прижал меня к себе.

—Всё в порядке? — спросил он обеспокоенно.

Я кивнула, стараясь удержать голос ровным, но внутри всё сжималось от этой фальшивой заботы.

—Со мной всё хорошо. Не считая того, что моё сердце разбито, — прошептала я, поднимая на него взгляд и ища в этих когда‑то любимых глазах хоть каплю сожаления. Хоть тень понимания, что он сделал со мной. Увы, ничего. Он не раскаивался. Даже ни на каплю.

—Ты время видела? Почему опаздываешь?

Меня поражало, что он вёл себя так, словно ничего не произошло. Просто возникло временное недопонимание, мы сейчас всё обсудим, и всё будет как раньше. Я усмехнулась. Он, должно быть, рехнулся.

—Я больше не работаю с вами, Ильдар. Пришла забрать свои вещи и подписать документы по практике, забрать рекомендации и закрыть практический лист.

Он с минуту смотрел на меня с какой‑то странной, почти весёлой улыбкой, будто ждал именно этих слов. Потом отстранился, ухмыльнулся и открыл дверь кабинета, пропуская меня вперёд:

—Ну что же, идёмте.

Я вошла первой. Он зашёл следом и прикрыл дверь, чтобы никто не вошёл без разрешения. Щёлкнул замок.

Я стояла перед его столом, чувствуя, как пол уходит из‑под ног, а он спокойно сел, скрестил руки и вопросительно посмотрел на меня:

—Ваши документы.

Я положила на стол папку с материалами практики. В ней были: дневник учёта рабочего времени с моей подписью и его визой за каждую неделю, отчёт о выполненных проектах с приложенными презентациями и скриншотами рабочих чатов, характеристика от куратора с оценками по каждому блоку компетенций, а ещё лист с заявлением на окончание практики и уход по собственному желанию. Всё было оформлено максимально сухо и официально, чтобы ни у кого не возникло повода цепляться к формулировкам.

Ильдар взял папку, полистал её, закрыл. Потом взял листок с заявлением и пробежался по нему глазами. По мере чтения кончик его губ дрогнул в насмешливой улыбке. Он посмотрел на меня, будто я была маленьким ребёнком , который сделал что-то плохое , но на него нельзя было злиться, да и не хотелось. Хотелось терпеть все его капризы, какими бы они не были.

—Вы тут указали, что причиной увольнения считать разные взгляды на руководство и то, что мы с вами не сошлись характерами, отчего дальнейшее прохождение практики невозможно.

« Прошу уволить меня и предоставить новое место работы или же перевести в новый отдел, чтобы не пересекаться с бывшим куратором ввиду сложных взаимоотношений, мешающих рабочим процессам».

С непроницаемым лицом он разорвал листок на две части, потом сложил пополам и порвал ещё раз, заставляя меня опешить.

—К сожалению, мы не можем отпустить вас, — произнёс он спокойно, почти скучающе. — И предоставить вам рабочее место и другого куратора в другом отделе тоже не можем.

Он порвал листок ещё раз, на мелкие кусочки, и швырнул их вверх. Они медленно кружились в воздухе, падая на пол, как невесомые, но острые осколки.

—Никто здесь не подпишет этот твой лист без моего разрешения. Так что либо доработай полгода, либо я аннулирую полгода твоей практики, зарубив все эти месяцы к чёрту!

У меня не было слов, чтобы описать свою реакцию на его поведение и этот мерзкий поступок. Только холод, который разливался по венам, и слёзы, грозившие пролиться непрошеными узниками моего отчаяния. Вот так я и попала в зависимость от чужого безумия.