Медленно, будто в замедленной съёмке, я подняла глаза и посмотрела на водителя. Он был сосредоточен на дороге: уверенно держал руль, ловко маневрировал между машинами, будто знал каждый сантиметр этого города. Лицо спокойное, почти бесстрастное, а за тёмными стёклами очков невозможно было разглядеть, о чём он думает.

Поздний вечер. Я в чужой машине с неизвестным человеком, и никто не знает, где я… и куда мы едем. Что делать?!

Глава вторая

Глава вторая

Мирослава

Я перечитывала это проклятое сообщение в десятый, сотый раз — буквы плясали перед глазами, сливались в бессмысленные кляксы, а в голове билась одна-единственная мысль: «Мне конец. Крышка. Всё».

Руки тряслись так, что телефон едва не выскальзывал из пальцев. В груди всё сжалось, дыхание стало рваным, будто кто-то стянул грудную клетку железным обручем. Перед глазами плыло, мир раскачивался, как палуба корабля в шторм. В висках стучало, а сердце колотилось где-то в горле, перекрывая воздух.

«Это точно маньяк! Убийца! Он сейчас завезёт меня за город, изнасилует и убьёт!» — эта фраза крутилась в голове, как заезженная пластинка, и с каждым повтором страх становился всё гуще, тяжелее, он обволакивал меня, лишал способности думать.

Я судорожно сунула руку в карман и нащупала ту самую шариковую ручку, ту, что сегодня купила в книжном, умиляясь её дизайну в виде пера. Сейчас это «перо» казалось единственным шансом. Пальцы впились в корпус, острый стержень впился в кожу ладони, но я даже не почувствовала боли.

Достала телефон, прижала его к губам, будто это могло заглушить звук, и шёпотом выдохнула:

—Ок, Гугл, как вести себя, если подозреваешь, что водитель маньяк?

Но телефон, будто издеваясь, проигнорировал шёпот. Или это я в панике нажала не туда.

—Ок, Гугл, что делать, если водитель — маньяк, извращуга?! — звонко, отчётливо, на весь салон выпалил голосовой помощник.

Водитель резко крутанул руль, машина дёрнулась и встала поперёк полосы, взвизгнув тормозами. Он сорвал с себя очки, перегнулся через сиденье, лицо в замешательстве, глаза тёмные, почти чёрные в свете уличных фонарей.

—Мелкая, ты что делаешь? Я же не…

—Назад!!! — заорала я, сама не узнавая свой голос. Он был чужим, диким, полным животного ужаса.

Я вскинула руку с ручкой и начала размахивать ею, как ножом, целясь в него, в его лицо, в его шею: куда угодно, лишь бы он не тронул меня.

—Не подходи! Не трогай!

—Чокнутая! — рявкнул он, отшатываясь и едва уворачиваясь от очередного удара.

Он попытался перехватить мои руки, но я, не соображая, что делаю, с силой пнула его ногой куда-то в область лица. Раздался глухой удар, он поморщился, отпрянул, потирая скулу.

А я, не теряя ни секунды, рванула дверцу, вывалилась из машины и рухнула навзничь прямо в глубокую лужу. Холодная, грязная вода ударила по спине, пропитала одежду, но я даже не почувствовала холода.

Вскочила на четвереньки, ползла прочь, отталкиваясь руками и ногами, как животное, загнанное в угол. Грязь липла к коленям, волосы падали на лицо, закрывая обзор, но я всё равно видела его: он стоял, потирая лицо, и смотрел на меня сверху вниз.

—Сумасшедшая, — выдохнул он, и в его голосе не было злости. Скорее… изумление. Или даже заинтересованность.

Он наклонился, протянул руку будто хотел помочь подняться.

—Давай, вставай. Ты вся в грязи.

—Не подходи! — я снова вскинула ручку, размахивая ею, как единственным щитом.

—Не трогай меня!

Он замер, чуть склонил голову набок, и вдруг усмехнулся закатив глаза:

—Ладно, ладно. Не подхожу.

А я, вопя, как ненормальная, вскочила на ноги и, не разбирая дороги, рванула прочь в тёмную подворотню, в спасительную темноту.

Дорога домой тянулась бесконечно. Я петляла по тёмным переулкам, всё ещё оглядываясь через плечо, будто тот водитель мог выскочить из-за любого угла. Туфли хлюпали, вода смешалась с грязью, и каждый шаг отдавался противным чавканьем. Холод пробирал до костей, но я почти не чувствовала его, внутри всё горело от адреналина и обиды.

Когда наконец добралась до дома, тихо проскользнула через боковую дверь, чтобы не столкнуться ни с кем в прихожей. Поднялась по лестнице, стараясь не скрипеть ступенями, и только в своей комнате позволила себе выдохнуть. Стянула мокрую, грязную одежду, бросила её в угол, будто она была виновата во всём, что случилось.

Достала из шкафчика в ванной таблетку обезболивающего: голова раскалывалась, виски пульсировали, а в горле стоял ком, который никак не получалось проглотить. Закинула таблетку в рот, запила водой прямо из-под крана, не дожидаясь, пока нальётся стакан. Потом включила воду в ванне, добавила пены густой, душистой, которая должна была хоть немного заглушить этот вечер, смыть с кожи не только грязь, но и ощущение того, что я чуть не попала в беду.

Я опустилась в горячую воду, и первые минуты казалось, что меня сейчас просто разорвёт от напряжения. Плечи были сжаты, мышцы на шее — как каменные, а перед глазами то и дело всплывали картинки: отец у витрины, тётя Оля с её змеиной улыбкой, водитель, который резко обернулся, когда я закричала про маньяка… Но постепенно тепло начало проникать внутрь, расслабляя тело, хотя мысли всё равно метались, как загнанные птицы.

«Как я ей скажу? Как вообще можно взять и разрушить её мир одним предложением?» — крутилось в голове. Мама верила в то, что у них с папой всё хорошо. Она любила его искренне, без оглядки. И эта любовь делала её счастливой. А я… я просто не знала, имею ли право отнимать у неё это счастье, даже если оно построено на лжи.

Через пару часов, когда вода остыла, а пальцы на руках сморщились, я наконец вылезла из ванны, завернулась в тёплый халат и посмотрела на себя в зеркало. Глаза были красными, веки припухшими, но в них читалась какая-то новая, жёсткая решимость. Я не хотела быть той девочкой, которая прячется от проблем. Но и не знала, как стать той, кто их решает.

Когда я спустилась к ужину, дом уже наполнился гулом голосов. Все собрались в столовой — отец, мама, дядя с женой и сыном, младший брат отца, дедушка… Дед, как всегда, восседал во главе стола — прямой, строгий, с тем самым взглядом, который заставлял даже взрослых мужчин опускать глаза.

Папа вошёл следом за мамой, держа её за руку. На шее у мамы переливалось ожерелье — золото и россыпь рубинов, будто капли крови на светлой коже. Я замерла в дверях, глядя на это украшение, и в груди всё сжалось. Представить страшно, сколько таких подарков он ей подарил за эти три года… И каждый из них, скорее всего, был куплен после очередной измены — как плата за молчание, как попытка заглушить вину.

Я отвернулась, не желая видеть его лицо. Оно было таким… правильным. Любезным. Будто ничего не произошло. Будто он не стоял сегодня у витрины, примеряя кольца на чужие пальцы.

Мама, заметив меня, улыбнулась и тут же подняла руку, чтобы все увидели подарок.

—Посмотрите, какое чудо! — её голос звенел от восторга, и в нём не было ни капли сомнения.

Тётушка тут же подскочила, начала восхищаться, трогать ожерелье, а потом многозначительно посмотрела на своего мужа. Тот виновато улыбнулся: мол, я и так даю тебя деньги на всё что пожелаешь… А я почувствовала, как внутри всё скручивается в тугой узел. Это мерзкое чувство вины — будто я одна знаю правду, и из-за этого все эти улыбки и восхищения кажутся фальшивыми.

«Уж лучше без таких подарков», — подумала я, усмехаясь про себя.

На стол подали жаркое из кролика, картофель, тушёный в молоке, сырные, овощные и мясные тарелки, какой-то грибной суп и пироги с сыром и ветчиной. Аромат был таким уютным, таким домашним, что на секунду я даже забыла обо всём. И, к собственному удивлению, поняла, что голодна. Аппетит никуда не исчез, наоборот, после всех переживаний он будто обострился. Я даже с удовольствием набросилась на еду, чувствуя, как тепло разливается по телу.