— Что такое?! — голос прозвучал резче, чем хотелось.

— Твоё наказание должно быть таким, чтобы ты отучилась опаздывать.

Я усмехнулась, пытаясь скрыть, как бешено колотится сердце:

— И как же интересно вы собираетесь меня наказывать?

А он не ответил. Просто наклонился ещё чуть ближе — так, что я чувствовала его дыхание на своей коже, горячее, неровное, и поцеловал. Его губы были требовательными, нетерпеливыми, и от этого у меня внутри всё оборвалось, а потом вспыхнуло огнём.

Я вздрогнула от неожиданности, на секунду застыла, а потом… не оттолкнула. Не смогла. Его рука легла мне на затылок, удерживая мягко, но так, что вырваться было невозможно, да и не хотелось. Всё, что копилось между нами эти дни: напряжение, злость, притяжение, которое мы оба старательно не замечали, взорвалось в этом поцелуе.

У меня дрожали пальцы, покоже бежали мурашки, а в голове не осталось ни одной связной мысли, только ощущение: его тепло, его запах, его настойчивость, которая вдруг перестала пугать и стала самой желанной вещью на свете.В нём всё напряглось, каждая мышца, каждый нерв тянулся ко мне, и он уже не контролировал себя.

Самое страшное было в том, что мне хотелось, чтобы он снова меня поцеловал.

—Теперь ты точно не будешь опаздывать, — хрипло произнёс он, и в его голосе не было шутки

Я прикрыла лицо руками, будто так можно было спрятать всё, что сейчас творилось внутри стыд, страх, и это предательское, горячее желание, которое никак не хотело гаснуть.

—Что теперь делать? — прошептала я, даже не поднимая глаз.

Он вдруг рассмеялся.

–Я буду тебя любить, а тебе придётся меня терпеть. И мои чокнутые выходки, — сказал он просто.

Мы стояли возле моего подъезда. Ночь стала холоднее, ветер пробирался под куртку, но я почти не чувствовала этого. Ильдар улыбнулся, чуть наклонил голову, будто пытался разглядеть меня в полумраке:

—Иди домой, холодно…

Я кивнула, не споря, и обернулась, чтобы уйти. Сделала два шага, но тут он догнал меня в два широких шага, схватил и стиснул в объятиях так крепко, что у меня перехватило дыхание.

—Ты понимаешь, что делаешь?! — выкрикнула я, сама не зная, к кому обращаюсь — к нему или к себе.

Он покачал головой, и в этом жесте было столько растерянности, столько неприкрытой правды, что мне вдруг стало страшно по-настоящему.

—Ни хрена не понимаю! — прошептал он, и в его голосе не было ни капли бравады. Только эта голая, честная беспомощность.

И снова поцеловал. Не так, как в машине не яростно, не чтобы сломать, а будто искал во мне опору, будто только так мог удержаться на ногах.

Я к собственному ужасу встала на носочки, обвила руками его шею, прижалась к нему всем телом. И ответила на поцелуй.

Всё вокруг исчезло, растворилось в одном ощущении: его рук на моей спине, его дыхания, слившегося с моим, его губ, которые искали, требовали, обещали. Мы задыхались от этого наваждения, тонули в нём, и каждый вдох был как прыжок в бездну.

Его пальцы скользнули по моим волосам, запутались в них, притянули меня ещё ближе, будто он хотел стереть между нами даже миллиметр расстояния. А я цеплялась за него. Когда он наконец отстранился, мы стояли, прижавшись лбами, и пытались выровнять дыхание. Его пальцы всё ещё сжимали мои плечи.

Он чуть улыбнулся, провёл большим пальцем по моей скуле, осторожно, будто боялся спугнуть:

—Иди. Замерзнешь.

Я стояла, вжавшись спиной в холодную стену прихожей, и чувствовала, как земля уходит из‑под ног, а я даже не пыталась удержаться. Мысли метались, царапали изнутри, не давали ни секунды тишины… А потом вдруг всё схлопнулось в две простые, безжалостные истины, ударившие сильнее любого признания.

Первая: меня жестоко обманули. Все эти мамины наставления, которые я глотала, как горькие таблетки, снова и снова: «Любовь всегда причиняет боль, Мира, не строй иллюзий». Она ошибалась. Нельзя убежать от любви. Она обязательно тебя найдёт.

А вторая истина обрушилась следом, тяжёлая, окончательная, без права на отмену: я влюбилась. Безнадёжно, до головокружения. Влюбилась в Ильдара Бахтиярова.

Глава 8

Глава 8

Мирослава

Очередное утро началось, как и всегда… с опоздания. Я выскакивала из такси, мысленно проклиная пробки, светофоры и собственную неспособность проснуться раньше семи, и думала только одно: «Ну, теперь‑то он точно меня убьёт!»

Сегодня я выбрала что‑то попроще, но с характером: джинсы, чёрная рубашка, сверху пиджак, строгий, но не такой, как офисные костюмы.

Я боялась встречи с Ильдаром, и хотела её одновременно.

Но его нигде не было. Ни у входа, ни в холле, ни в лифте. Четыре минуты девятого, а его нет.

Я почти влетела в приёмную, и Ольга, едва завидев меня, расплылась в многозначительной улыбке:

—Пришла? О, супер! Ильдар сегодня задерживается. Но просил передать, чтобы ты ждала его указаний в кабинете. А пока ждёшь: пролистай книгу, которую он тебе оставил на столе. Он потом спросит содержание.

Я кивнула, стараясь выглядеть спокойной, будто каждый день получаю такие поручения, и прошла в кабинет.

Стол был почти пустым, только буклет лежал ровно по центру, будто специально выставленный на видное место. Я взяла его, открыла… и сразу поняла: Греция. Фотографии островов, лазурная вода, белые домики, узкие улочки, залитые солнцем. На одной странице отель с террасой прямо над морем, на другой ресторан.

Я пролистала буклет, задержалась на одной фотографии, улыбнулась чему‑то своему… и вдруг почувствовала, как тёплые руки обвили мою талию. Резко обернулась, и встретилась взглядом с Ильдаром. Он стоял так близко, что я чувствовала его дыхание, его запах свежий , сладкий, с лёгкой нотой цитруса и чего‑то ещё, только его.

—Вкусно пахнешь… Что это за духи? — прошептал он, зарываясь лицом в мои волосы, вдыхая их аромат так, будто это было самое важное на свете.

—Какие‑то обычные… Мне девочки с группы на день рождения подарили. Мне они очень понравились, вот и пользую…

Он резко развернул меня к себе, и в этом движении не было ни капли осторожности, только нетерпение, которое он больше не пытался прятать. Его губы впились в мои настойчиво, жадно, будто он хотел стереть все эти часы, что мы не виделись. Поцелуй вышел диким, неожиданным, и на секунду меня накрыл испуг: слишком быстро, слишком сильно, слишком… по-настоящему.

Его язык скользнул внутрь, грубо, без разрешения, но в этой грубости не было жестокости, только голод, который невозможно было скрыть. Я задыхалась в его объятиях, пальцы вцепились в ткань его пиджака, то ли чтобы оттолкнуть, то ли чтобы удержаться на ногах.

Упёрлась ладонями ему в грудь, легко отталкивая, и, с трудом переводя дыхание, растерянно улыбнулась:

—Ты… ты с ума сошёл!

Он озадаченно посмотрел на меня, но не отпустил, только чуть ослабил хватку.

—Скучала? — спросил он, и в этом вопросе было столько уязвимости, что у меня внутри что‑то дрогнуло.

—Вовсе нет, — буркнула я, пряча глаза, потому что врать было глупо: я скучала

—Я в шоке… Ну ладно. Тогда я скажу, что скучал. Спал в одинокой, холодной, холостяцкой постельке… И думал о тебе

Ильдар выхватил у меня буклет, пробежал глазами по страницам, будто заново их видел, и неожиданно спросил:

—У тебя есть загранпаспорт? Действующий?

Я пожала плечами:

—Конечно, а что?

—У нас командировка. Мы летим в Грецию. Там кое‑что надо решить. Чисто деловая поездка.

Я снова пожала плечами, но внутри всё сжалось:

—Меня родители не отпустят.

Он сначала замер, а потом вдруг громко рассмеялся, я даже обиделась.

—Почему ты смеёшься? — протянула я печально, чувствуя, как надежда на эту поездку рассыпается, как песок.

Он шагнул ближе, наклонился, и его губы коснулись моей шеи — нежно, едва ощутимо, а потом он провёл языком по коже, и по всему телу побежали мурашки, холодные и горячие одновременно.