—Тебе двадцать лет, какие родители? Скажешь, что по работе. Тем более что частично так и есть.

Я вздохнула, отвернулась, выпустила его руку и подошла к дивану, опустилась на краешек

—Ты вот не знаешь моего папу… — протянула я, и в этих словах была вся моя правда: мой отец не принимал никаких «по работе», он хотел знать каждую деталь, каждый час, каждую минуту.

Ильдар подошёл, сел рядом, снова взял меня за руку крепко, уверенно, но пальцы его чуть дрожали, и я это чувствовала.

—Ольга уже заказала два билета. Просто скажи, что командировка за город, и всё.

—Не надо так смотреть, — прошептала я, пытаясь спрятать глаза.

—Как? — он чуть наклонил голову, и в его взгляде было столько страсти, столько нетерпения, что мне стало страшно и сладко одновременно. Он наклонился ближе, и его голос стал тише, глубже, обволакивающим:

—Мира… Я не прошу тебя бросить всё. Не прошу делать то, что тебе не хочется. Но я хочу, чтобы ты была рядом. Хоть на эти несколько дней. Пусть это будет гаснесколько дней, там где никто нас не знает. Хочу просто… быть с тобой.

И тут его страсть прорвалась наружу: он резко притянул меня к себе, так что я оказалась у него на коленях, и его руки скользнули по моей спине, притягивая ещё ближе, стирая между нами даже намёк на расстояние.

—Скажи «да», — прошептал он мне в губы, и этот шёпот был требовательнее любого приказа. — Просто скажи «да», и я всё устрою.

Я закрыла глаза.

—Ладно… — выдохнула я, и это «ладно» прозвучало как обещание. — Я поеду. Но если папа узнает…

—Не узнает.

А потом он снова поцеловал меня — на этот раз не яростно, а так, будто наконец‑то мог позволить себе быть нежным. И я ответила, обвивая руками его шею, прижимаясь к нему.

Ильдар просто отвёз меня домой после работы. Машина плавно притормозила у ворот, и на секунду в салоне повисла тишина. Он посмотрел на меня.

—Самолёт в восемь. Я заеду за тобой в шесть. Не опаздывай, персик. Обязательно отпишись перед сном, не было ли проблем с родителями.

Я кивнула, сжала пальцами ручку двери, а потом вдруг обернулась, будто что‑то внутри подталкивало сказать ещё хоть слово:

—Ильдар , я…

Он стиснул меня в объятиях.

Нежно коснулся губами моей макушки, и наконец-то отпустил.

Я вышла из машины, запах ночного воздуха ударил в лёгкие: свежий, с лёгкой примесью дождя. Охрана на входе тут же кивнула, пропуская меня:

—Вас уже ждут к ужину. Все собрались, только вас не хватает

Я поблагодарила их и вошла в прихожую. Дом встретил меня приглушённым светом, запахом тёплого хлеба и тихим гулом голосов из столовой. Я на секунду замерла, прислушиваясь, собираясь с мыслями, а потом пошла дальше.

В коридоре стояла мама, она разговаривала по телефону, и голос её звучал непривычно жёстко, почти яростно. Я остановилась, не желая мешать, но слова сами врезались в сознание:

—Да как ты смеешь?! Нет. Не увидишь. Я сказала — забудь, это ложь. У тебя есть сыночек любимый… И что, что он не родной?! Всё, оставь меня в покое. Это ложь и неправда. Нет, не проверишь. Я не позволю тебе. Прощай!

Она резко нажала отбой, повернулась, и едва не налетела на меня.

—Господи, детка, ты меня испугала! — выдохнула она, прижимая руку к груди, будто пыталась унять бешеное сердцебиение.

—У тебя какие‑то проблемы? — спросила я, вглядываясь в её лицо: глаза были чуть расширены, щёки горели, и в этой вспышке эмоций я вдруг увидела не строгую маму, а женщину, которая чего-то боялась.

Она тут же натянула привычную маску спокойствия, замотала головой:

—Нет, что ты! Это так, в фонде дела… Сложные переговоры. Идём ужинать?

Мы вместе вошли в столовую. Все ждали только деда: по негласной традиции, пока он не сядет, никто не начинал есть. Мы с мамой сели, дед пришёл следом, и только тогда все приступили к ужину.

Тишина за столом была уютной, но я чувствовала, как внутри всё сжимается от необходимости сказать то, что изменит вечер.

—Мам, у нас завтра деловая поездка за город. Мы всем отделом уезжаем. Начальство устраивает что‑то вроде фуршета, надо быть обязательно. Едем в пансион, в понедельник утром будем дома.

Мама чуть нахмурилась, пожала плечами:

—Это обязательно?

—Да, — ответила я твёрдо, глядя прямо перед собой, чтобы не дрогнул голос.

—Я не думаю что…

Отец резко шваркнул вилкой о тарелку со стейком, и звук этот прозвучал как выстрел в тихой комнате.

—Это исключено! Что ещё за поездки такие?! Не хватало ещё с этим Бахтияровым пересекаться.

Я не выдержала и рассмеялась не весело, а с той самой горечью, которая копилась годами.

—Я с ним работаю, папа. И так каждый день пересекаюсь. Что теперь, уволиться?

Он стукнул ладонью по столу, и от этого удара даже приборы тихонько звякнули.

—Ты не поедешь!

—Нет, поеду !

Я вскочила из‑за стола так резко, что стул чуть не опрокинулся. Внутри всё кипело, и я больше не хотела прятать эту злость, не хотела делать вид, что его слово единственный закон.

—Нет, я поеду, папа. Иначе, сам знаешь, что будет. Я не стану молчать.

На секунду он опешил, будто не ожидал, что я отвечу не покорным кивком, а вызовом. В его взгляде мелькнуло что‑то новое: не только гнев, но и растерянность, будто он вдруг увидел во мне не дочь, а отдельного человека, у которого имеется на него компромат.

Отец казалось собирался идти на компромисс, но тут в игру вмешалась мама. Она неожиданно стала на сторону отца

—В этом сслучае, детка, я поддержу папу. Тебе всего лишь двадцать лет. Я не хочу чтоб ты ехала на выходные с неизвестными людьми за город.

—Я работаю , что вы…Как по-вашему , я скажу своему начальству о своём отказе ехать на деловой бизнес тренинг, а?! Меня не уволят!

Такой подставы от матери я не ожидала! Мама пошла дальше

—И прекрасно, пусть увольняют. Тебе не место среди всего этого сброда, и их руководства!

А потом дед резко рявкнул, и его голос, привыкший командовать, заполнил всю столовую:

—В чём дело?! Что вы оба себе позволяете?! О чём речь?! Она поедет, и это не обсуждается. Приказы руководства не обсуждаются. Скажут ещё Лев Трафимыч плохо воспитал внучку.А вы оба… — он взглянул на отца и мать попеременно, и в этом взгляде не было ни капли снисхождения, — идите за мной. Сейчас поговорим.

Отец поднялся, не глядя на меня, и вышел вслед за дедом. В столовой повисла звенящая тишина, и все смотрели то на меня, то на дверь, за которой исчезли мужчины. Мама коротко бросила:

—Ты…у меня нет слов

Она недовольно покачала головой и ушла…

После того как мама ушла, оставив за собой эту холодную тишину, я посидела ещё пару минут, чувствуя, как внутри всё дрожит: то ли от злости, то ли от обиды, то ли от облегчения, что дед встал на мою сторону. Остальные в столовой делали вид, что ничего не случилось: тихо перекладывали еду, не поднимая глаз, будто если не смотреть на меня, скандал исчезнет сам собой.

Я встала, отодвинула стул, на этот раз без резкого грохота, спокойно, почти устало и пошла к себе. В комнате стало чуть легче дышать: здесь не нужно было ни оправдываться, ни кричать, ни доказывать, что я уже не ребёнок.

Сначала я приняла душ. Тёплая вода смывала не только усталость рабочего дня, но и эти колючие слова, резкие взгляды, тяжесть родительских запретов. Я стояла под струями, закрыв глаза, и пыталась просто ни о чём не думать. Но стоило выключить воду и завернуться в мягкий халат, как реальность снова напомнила о себе.

Телефон лежал на тумбочке экраном вверх, и даже отсюда было видно: мигает уведомление за уведомлением. Я взяла его, и сердце подпрыгнуло где‑то у горла три пропущенных вызова и десять сообщений. Все от Ильдара. Ну, естественно.

Пальцы чуть дрожали, когда я быстро напечатала, стараясь, чтобы буквы не прыгали: «Всё в порядке, завтра летим. Мои думают, мы на тренинге».

Через минуту пришёл ответ: «А я уже думал, мне придётся тебя воровать, через окно».