Наталия

Глава 17

Глава 17

Мирослава

Мы с Ильдаром вошли в холл, и я сразу почувствовала, как воздух вокруг стал гуще, тяжелее — будто сам свет в этом стерильно‑блестящем пространстве вдруг начал давить на плечи. У поста охраны, небрежно облокотившись на стойку, стоял Богдан. В его позе не было ни капли напряжения — напротив, он будто специально демонстрировал эту свою расслабленность, как оружие.

Ильдар, всё ещё придерживая меня под руку — крепко, почти до онемения пальцев, — подошёл к нему ближе, и я увидела, как у него на скулах заиграли желваки.

—Какого чёрта ты здесь делаешь?! — рявкнул он, но тут же одёрнул себя, натянул на лицо улыбку — для проходящих мимо сотрудников, для охраны, для всех, кто мог смотреть. Улыбка вышла кривой, злой, совсем не похожей на настоящую.

Я поморщилась от этой резкости, но виду не подала. Просто чуть крепче вцепилась в его рукав, будто могла так удержать его от того, чтобы он не сорвался.

Богдан улыбнулся, и эта улыбка была как ледяной ветер: красивая, безупречная, но от неё хотелось поёжиться. Проходящие мимо сотрудницы замирали, таяли, будто не могли поверить, что такое ледяное, самовлюблённое совершенство вообще существует в их скучном офисном мире.

—Какого? — спокойно переспросил он, будто наслаждался каждой секундой этой сцены. — Не старого, но довольно‑таки успешного, умного и ответственного чёрта.

Ильдар зарычал, снова натянув эту фальшивую улыбку:

—Говори яснее. Кто тебя сюда привёл?

Богдан пожал плечами — легко, небрежно, будто весь этот конфликт был для него не больше, чем лёгкая разминка перед рабочим днём.

—Твой отец. Дядя прекрасно понимает: я и деньги моей семьи очень важны для вас. И полезны.

Он достал телефон, набрал какой‑то номер и протянул трубку Ильдару. Тот взял её с таким видом, будто держал в руках ядовитую змею. Говорил минуты три — коротко, отрывисто, сквозь зубы. Потом вернул телефон Богдану.

Богдан ухмыльнулся, чуть склонив голову, будто уже видел, как Ильдар проигрывает эту битву, даже не начав её.

—Не хочешь извиниться?

Ильдар изобразил поклон — резкий, издевательский, в котором не было ни капли уважения.

—Да пошёл ты. Идёмте…

Мы втроём вошли в лифт. Двери закрылись с тихим, почти хищным шипением, отрезая нас от всего остального мира. Пространство стало тесным, слишком тесным. Я потянулась к панели, чтобы нажать нужный этаж, но Богдан опередил меня. Он потянулся вперёд, накрыл мою руку своей — и на секунду задержал, намеренно погладив большим пальцем по коже. Потом убрал руку, отступил на шаг и снова улыбнулся, будто ничего не произошло.

Я обернулась. Ильдар стоял, сжав кулаки, и смотрел на Богдана так, будто хотел, чтобы лифт просто расплющил его между этажами. В его взгляде читалось столько ярости, столько бессильной злости, что мне стало не по себе.

—Всё нормально, — тихо сказала я, коснувшись его локтя. — Мы просто поднимемся на этаж, и всё.

Он не ответил. Только коротко кивнул, не сводя глаз с Богдана.

Тот стоял, слегка откинув голову, будто специально подставлял свету этот свой безупречный профиль, и выглядел так, словно вся эта ситуация была для него не более чем забавной игрой.

Лифт дёрнулся и поплыл вверх. Я прислонилась спиной к стене, чувствуя, как металл холодит лопатки. В груди всё сжималось от этого напряжения, от этой странной, ядовитой смеси ревности, власти и чего‑то ещё, чему я пока не могла подобрать названия.

Богдан поймал мой взгляд, чуть приподнял бровь — будто спрашивал: «Ну что, интересно?» — и я поспешно отвернулась, уставившись на светящиеся цифры этажей, которые медленно ползли вверх.

Когда лифт остановился, двери разъехались, и мы вышли в коридор, я наконец смогла выдохнуть. Но это облегчение было обманчивым. Я чувствовала: самое сложное ещё впереди. И самое странное — я не знала, кого из них мне сейчас страшнее понимать: Ильдара с его обжигающей ревностью или Богдана с его ледяной уверенностью, от которой мурашки бежали по коже.

Мы втроём сидели в кабинете Ильдара — я на краешке дивана, будто хотела в любой момент вскочить и сбежать, Ильдар за своим столом, стискивая пальцами край столешницы так, что костяшки побелели, а Богдан напротив, расслабленно откинувшись на спинку кресла, будто это он здесь хозяин.

Богдан говорил чётко, уверенно, рассыпая слова, как монеты, дорогие и тяжёлые. Он объяснял новую позицию, стратегию, которую они утвердили с отцом Ильдара. Цифры, графики, прогнозы — он сыпал ими, как конфетти, и каждое слово звучало как приговор: «Вы без меня не справитесь». Его голос был ровным, но в нём чувствовалась насмешка — лёгкая, почти незаметная, но от неё у Ильдара дёргался глаз.

Я видела, как он заводится: как сжимаются его кулаки, как в висках пульсирует вена, как он пытается держать лицо, улыбаться, кивать, будто всё под контролем. Но я‑то знала: ещё минута, и он взорвётся. А Богдан будто специально подливал масла в огонь — говорил чуть медленнее, чуть выразительнее, подчёркивая каждую деталь, в которой Ильдар явно проигрывал. В управленческом красноречии, в умении видеть картину целиком, в холодной расчётливости, во всём этом Богдан был на голову выше. И он это знал. И Ильдар это знал.

Напряжение в комнате стало почти осязаемым, густым, как дым. Я вдруг поймала себя на том, что сжимаю и разжимаю пальцы, пытаясь унять дрожь.

—Я сварю кофе, — выпалила я, сама не понимая, откуда взялась эта идея, но хваталась за неё, как за спасательный круг. — Вам точно нужно взбодриться.

Ильдар коротко кивнул, не глядя на меня, будто боялся, что если посмотрит, то сорвётся. Богдан чуть приподнял бровь, будто хотел что‑то сказать, но сдержался.

Я шмыгнула за дверь, жадно глотая прохладный воздух коридора. Здесь было тише, спокойнее, не так остро пахло напряжением и мужской гордостью. Я прислонилась к стене, закрыла глаза на секунду, пытаясь выровнять дыхание.

Но тишина длилась недолго.

Шаги за спиной — лёгкие, уверенные, словно он даже здесь не шёл, а шествовал. Я не успела обернуться — Богдан уже приобнял меня за талию, притянул к себе, слишком близко, слишком дерзко.

Сбегаешь? — прошептал он мне в ухо, и от этого шёпота по коже побежали мурашки, но не от удовольствия — от страха, от злости, от понимания, насколько это неправильно.

Я попыталась оттолкнуть его, вырваться, но он держал крепко, без усилий, будто я вообще не могла ему противостоять.

Ты что, с ума сошёл?! Пусти меня немедленно! А если Ильдар увидит?!

Он усмехнулся — эта его фирменная, ледяная ухмылка, от которой хотелось ударить его чем‑нибудь тяжёлым.

А может, это моя главная цель? Хочу, чтобы он позлился. Может, мне тебя у него увести? Как думаешь, его это убьёт?

Слова ударили, как пощёчина. Я снова рванулась, но поняла, что бесполезно. Тогда я сделала единственное, что могла, — замахнулась и ударила его по лицу. Не сильно, но резко, так, чтобы он наконец понял: я не игрушка, не разменная монета в их мужской игре.

Он отпустил меня. Не от боли — от неожиданности. На щеке остался лёгкий след, и он коснулся его пальцами, будто проверяя, правда ли это случилось.

Я думала… вчера ты был другим, — проговорила я, и голос дрожал, выдавая, как сильно меня это ранило. — Я думала, ты мой друг. А ты… Я в тебе разочаровалась.

И я побежала прочь, не оглядываясь, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, но не позволяя им пролиться.

В комнате отдыха я схватила кофейник, начала разливать кофе по кружкам, но руки дрожали, и тёмная жидкость плескалась через край, капала на столешницу. Я стиснула зубы, вытерла пролитое, пыталась собраться.

Дверь открылась. Я даже не обернулась — и так знала, кто это.

Мира… Ты обиделась? — его голос звучал мягче, почти виновато. Но мне это «почти» было не нужно.

Я проигнорировала вопрос, стараясь, чтобы голос звучал безразлично, холодно, как у него.