— Это драконья дипломатия, — парировала Лотти. — Не лезь.

Кайан обнял Нору за плечи, когда они поднимались в спальню.

— Ты думаешь, он останется?

— Он уже остался, — ответила Нора. — Просто пока не понял этого сам.

Она посмотрела в окно. Две луны висели над горами, заливая двор серебряным светом. В комнате Моргана на втором этаже горел свет. Он не спал. Сидел и смотрел на звёзды.

Впервые за долгие годы — без ненависти. Просто смотрел.

Глава 26

Прошло три месяца после того, как Морган впервые переступил порог «Драконьего когтя».

Агате исполнилось три месяца. Три месяца с того дня, как Нора впервые взяла её на руки — золотисто-чешуйчатую, с янтарными глазами и таким громким криком, что драконы-старейшины в Столице, по слухам, проснулись и переглянулись.

«Драконий коготь» давно оправился от запустения. Таверна снова пахла деревом, мёдом и надеждой. Грета охрипла от команд, Тобиас сбил руки о молоток, а Лотти уснула на мешке с тряпками, даже не добравшись до постели — впрочем, это было давно, ещё до родов. Теперь всё наладилось.

Агата спала в корзине у камина и не просыпалась даже от криков.

— Хороший ребёнок, — сказала Грета, глядя на младенца. — Спит, когда работают. Не то что некоторые.

— Ты про кого? — спросила Лотти, не открывая глаз.

— Про тебя.

— А я не сплю. Я отдыхаю с открытыми глазами. Это называется «контролируемое бодрствование». Йоги практикуют.

— Йоги практикуют, — согласился Тобиас. — А ты просто устала.

— И это тоже.

— Мы дома, — сказала Элинор, стоя на пороге с Агатой на руках. — Кайан, мы дома.

Он обнял её сзади, положив подбородок ей на плечо, и осторожно коснулся пальцем щеки дочери. Агата открыла один глаз — янтарный, с вертикальным зрачком — и снова закрыла.

— Она тебя узнала, — сказала Нора.

— Или просто не захотела смотреть, — предположил Кайан.

— Это она в тебя. Ты тоже всегда не хочешь смотреть, когда я говорю что-то важное.

— Я слушаю. Просто делаю вид, что не слышу.

— Это называется «драконья защита от критики».

— Нет, это называется «выживание в браке с тобой».

Грета, проходившая мимо с ведром, остановилась.

— Вы двое, — сказала она. — Прекратите. Ребёнок вырастет и будет думать, что нормальные отношения — это когда мама с папой спорят на пороге.

— А разве нет? — искренне удивилась Лотти.

Грета посмотрела на неё. Лотти моргнула.

— Ладно, — сказала Грета. — Ведро само себя не выльет. А суп сам себя не сварит. У нас через час гости.

— Какие гости? — спросила Нора.

— Которые едут за тридевять земель, чтобы попробовать твой борщ. Не подведи.

Первые недели пролетели как один день. Агата росла — не по дням, а по часам, как это часто бывает с детьми, в которых течёт драконья кровь. В три месяца она уже уверенно держала головку, в шесть — сидела, в девять — поползла, и горе было тому, кто оставлял на полу что-то ценное.

— Она сегодня съела мой левый тапок, — пожаловался Тобиас.

— Съела или просто погрызла? — уточнила Нора.

— Не знаю. Тапка нет. Есть крошки. И маленькие чешуйки на месте преступления.

— Это не тапок, — сказал Кайан, осмотрев место происшествия. — Это был заменитель. Натуральная кожа драконов не интересует.

— Почему?

— Потому что она пахнет папой. А папу не едят. Даже в виде обуви.

Агата, сидевшая в углу с остатками тапка, радостно загукала и постучала игрушечной погремушкой по полу. Погремушка была сделана из старого половника — подарок Греты.

— У неё будет тяга к кухонной утвари, — заметил Тобиас мрачно. — Это опасно.

— Это наследственное, — вздохнула Нора. — Я в её возрасте любила играть с мясорубкой.

— Чем это кончилось?

— Я порезала палец. Бабушка сказала, что это первая жертва кулинарному богу. С тех пор я режу только овощи.

В год Агата сказала первое слово. И это было не «мама» и не «папа».

— Ням-ням, — произнесла она, глядя на ложку с пюре.

Элинор, услышав это, рассмеялась до слёз.

— Кулинарная порода, — сказала она. — Точно тебе говорю.

— Не «мама», — обиженно сказал Кайан. — Я с ней разговаривал каждый вечер. На драконьем. О высоком.

— Видимо, высокое ей не так интересно, как пюре, — пожала плечами Нора. — Это ты в неё. Ты тоже сначала любил поесть, а потом уже философствовать.

— Я философствую после еды. Это правильный порядок.

— Вот и она так же. Радуйся. Могло быть хуже.

— Что может быть хуже?

— Она могла бы сказать «Грета».

Кайан побледнел. Агата, будто поняв, о чём речь, радостно захлопала в ладоши и выдала:

— Гета!

— Это не считается, — быстро сказал Кайан. — Она просто не выговаривает.

— Она выговаривает ровно то, что хочет, — сказала Грета, выходя из-за угла. — Я ей нравлюсь больше, чем вы оба. И это правильно.

— Гета! — повторила Агата, протягивая ручонки к Грете.

Та подошла, взяла девочку на руки, и Агата тут же принялась изучать её вязаную кофту на предмет съедобности.

— Характер, — сказала Грета, аккуратно отнимая у ребёнка пуговицу. — Весь в бабушку.

— В какую бабушку? — уточнила Нора.

— В тебя, конечно. Я про себя — я прабабушка. По духу.

В два года Агата впервые добралась до кухонного стола самостоятельно. Нора вышла на минуту — вернулась и застала дочь сидящей в мешке с мукой, с банкой корицы в одной руке и с сырым яйцом в другой. Яйцо текло по голове.

— Мама, — гордо заявила Агата, — я сделала тесто!

Нора заглянула в миску. Там было нечто серое, комковатое, с явным перебором корицы и подозрительным хрустом, куда-то делась половинка яичной скорлупы.

— Это... хлеб? — осторожно спросила она.

— Это пирог! Для папы!

Кайан, вошедший следом, с минуту смотрел на результат кулинарного творения дочери, потом взял ложку, зачерпнул, отправил в рот, прожевал и с каменным лицом сказал:

— У неё талант. Маскировать вкус.

— Это какой вкус она маскирует? — уточнила Нора.

— Все. Сразу. Я не понял, что я ел. Но это было приключение.

— Папа, — Агата посмотрела на него янтарными глазами, — тебе правда понравилось?

Кайан сглотнул.

— Правда, дочка. Это было... познавательно.

Когда они вышли, Нора прошептала:

— У неё талант сжигать кухню. Как у тебя.

— Она не сожгла, — возразил Кайан.

— Ещё нет. Но вечером, после ужина, я проверю печь. Боюсь, что остатки этого «пирога» к утру отрастят ножки и уйдут в горы.

— Это была корица, — сказал Кайан. — Корица не отращивает ножки.

— Ты уверен? После того, что я видела в этой миске, я ни в чём не уверена.

В три года Агата впервые приготовила что-то сама. Под чутким руководством Норы она замесила тесто для печенья — кривое, неровное, с комочками, но сделанное с такой любовью и старанием, что все, кто его попробовал, единогласно заявили: это лучшее печенье в их жизни.

— У девочки талант, — сказал Морган, съевший целую тарелку. — Настоящий талант.

— Ты съел три тарелки, — заметил Тобиас. — Ты вообще завтракал сегодня?

— Нет. Ждал печенья.

— Чутьё у тебя, — одобрительно кивнула Грета. — Тоже талант. Оценивать, где еда, а где не еда.

— А где не еда? — спросила Лотти.

— Вон та тарелка, — Грета кивнула на пустую. — Еды там больше нет. А была.

Агата, услышав похвалу, зарделась и тут же принялась лепить новую партию. Тесто летело во все стороны, мука оседала на волосах, одежде и собаке, которая зачем-то забежала на кухню и тут же пожалела.

— Собаку надо помыть, — сказал Кайан.

— Сначала помой ребёнка, — ответила Нора. — Потом собаку. Потом кухню. Потом себя.

— А печенье?

— Печенье сгорит, если мы не вернёмся через десять минут. Так что шевелись.