Кайан взял ложку. Сделал глоток. Потом ещё один. По его лицу было видно, что он постепенно остывает. Борщ делал своё дело.

— Вкусно, — сказал он наконец. — Даже очень.

— Это потому, что я туда любовь положила, — сказала Нора. — А не яд. Учитесь, господа злодеи. Любовь работает лучше.

Драконы, почуявшие яд, пришли к таверне. Их янтарные глаза светились в темноте, ноздри раздувались, втягивая воздух.

— Яд, — подтвердил главный старейшина. — Очень редкий. Очень древний. Он был создан во времена Великой Войны, чтобы убивать драконов. На людей действует слабее, но для беременной женщины и нерождённого ребёнка... это могло закончиться трагедией.

— Кто мог его использовать? — спросил Кайан.

— Тот, кто ненавидит драконов, — ответил старейшина. — Тот, кто хочет, чтобы мы исчезли. Тот, кто боится будущего, в котором драконы и люди живут в мире.

— И тот, кто знает древние рецепты, — добавила Селена.

Она вышла вперёд, и все взгляды обратились к ней.

— Я видела сон, — сказала она. — У этого врага есть лицо.

Селена помолчала, собираясь с мыслями. Её серебристые глаза смотрели куда-то сквозь Кайана — в прошлое, которого он не знал.

— У твоего отца был сын. До тебя. До твоей матери. Его звали Морган.

Кайан побледнел.

— У меня… есть брат?

— Есть. Твой отец отдал его людям. Думал, что так будет безопаснее. Драконы не приняли Моргана — слишком слабая магия, слишком человеческое тело. Он не мог обратиться до тридцати лет. А люди… люди боялись того, что в нём текла драконья кровь.

— Зачем он здесь? — голос Кайана сел.

— Он не выбирал эту жизнь, — тихо сказала Селена. — Его приёмная мать заболела. Морган попытался её вылечить — своей кулинарной магией. Перестарался. Магия сожгла её разум. Она осталась жива, но… её не стало. С тех пор он поклялся, что любовь — это ложь. Что единственная правда — контроль. Он хочет сделать весь мир послушным. Счастливым по принуждению. И он идёт сюда.

— Он чудовище, — выдохнул Кайан.

— Он несчастный, — поправила Селена. — Это разные вещи. Иногда одно перетекает в другое.

— Чьё? — спросила Нора.

— Я не знаю имени. Но я знаю, кто он. — Селена посмотрела на Кайана. — Он — твоя кровь.

В зале повисла мёртвая тишина.

— У меня есть брат, — сказал Кайан.

Это был не вопрос.

— Да, — ответила Селена. — Твой сводный брат. И он идёт сюда.

Нора молча взяла Кайана за руку. Его пальцы были холодными — впервые за всё время.

— Значит, будем встречать, — сказала она. — Всей семьёй. И с борщом.

— С борщом? — переспросил Тобиас.

— А с чем? Враг семьи — за стол. Будем разговаривать. А если не захочет разговаривать — накормим. А если не захочет есть — ну тогда посмотрим.

Элинор прижала руку к животу. Ребёнок внутри шевельнулся — сильно, требовательно. Словно говорил: «Я с тобой, мама. Не бойся».

— Не боюсь, — прошептала она. — Мы справимся.

— Как всегда, — сказал Кайан, сжимая её руку.

— Как всегда, — повторила Нора.

За окном выли драконы. В таверне пахло борщом. И надеждой.

Глава 24

Путь в горы занял два дня. Селена вела их, ориентируясь на обрывки своих снов и на какое-то внутреннее чутьё. Они шли по узким тропам, карабкались по скалам, ночевали в пещерах, укрываясь от холодного ветра. Элинор, несмотря на беременность, держалась стойко. Кайан постоянно предлагал ей отдохнуть, но она только отмахивалась.

— Я не стеклянная, — говорила она. — И ребёнок не стеклянный. Он дракон. Он сильный. Как его отец.

Кайан улыбался, но тревога в его глазах не угасала.

На второй день, ближе к вечеру, они нашли пещеру. Она была скрыта за водопадом — узкая расщелина в скале, из которой сочился странный, зеленоватый свет. Не магический — больной. Гнилостный. Словно там, внутри, разлагалось что-то древнее и безнадёжное.

— Здесь, — прошептала Селена. — Я чувствую его.

Кайан сжал рукоять меча. Густав достал свой поварской нож — длинный, острый. Элинор положила руку на живот, словно успокаивая ребёнка, и сделала шаг вперёд.

— Идём, — сказала она. — Пора встретиться с твоим братом.

Они вошли в пещеру.

Зелёный свет был тусклым, болезненным. Воздух пах не ядом — усталостью. И чем-то горелым. Будто кто-то много раз пытался приготовить еду и каждый раз сжигал.

В центре зала, на грубом камне, сидел человек. Он чистил картошку. Обычную картошку. Нож в его руках двигался неуверенно — так чистят те, кто только учится. Рядом стояла миска с уже очищенными клубнями — кривыми, с толстым слоем срезанной мякоти.

Морган Тенебрис поднял голову. В его мутно-зелёных глазах не было ненависти. Только глубокая, застарелая усталость. И пустота.

— Уходите, — сказал он. — Я не хочу делать вам больно. Я хочу делать больно тем, кто сделал больно мне. Вы здесь ни при чём.

Кайан шагнул вперёд.

— Я твой брат.

Нож выпал из рук Моргана. Звякнул о камень. Человек медленно выпрямился, и Элинор увидела, как его лицо исказилось — не гневом, а чем-то другим. Болью. Обидой. И одновременно — тоской по тому, чего у него никогда не было.

— Брат, — повторил Морган, и это слово прозвучало как пощёчина. — Брат, которого бросили, чтобы завести нового. Более удачного. С драконьими крыльями. С невестой из другого мира. С пророчеством. А я — ошибка, которую пытались спрятать.

Он помолчал, сжав кулаки.

— Уйди, Кайан. Пока я ещё могу говорить спокойно.

— Я не уйду.

— Тогда я убью тебя.

— Не убьёшь, — спокойно сказала Нора, выходя вперёд.

Морган перевёл на неё взгляд. Долгий, тяжёлый.

— Ты та самая. Женщина из другого мира. Из-за тебя драконы проснулись. Из-за тебя я понял, что моя магия больше не работает. Я не могу готовить ненависть. Всё выходит пресным. Пустым. Как моя жизнь.

Он сел обратно, взял картофелину и продолжил чистить. Кожура сходила толстыми, неровными лентами.

— Твоя еда отравлена любовью, — сказал он, не поднимая глаз. — Она проникает в тех, кто её ест. А я наелся твоей стряпни заочно. Через тех, кто пробовал. Через их сны, их воспоминания. Я ненавижу тебя за это, госпожа Брайтвуд. Ты лишила меня единственного оружия.

— Значит, теперь ты будешь чистить картошку в пещере и жалеть себя? — спросила Нора.

Морган замер. Медленно поднял голову.

— Что?

— Ты слышал. Сидишь здесь, ненавидишь весь мир и чистишь картошку, которую сам же и сожжёшь, потому что не умеешь её готовить. А мог бы попробовать что-то другое.

— Например?

— Например, выйти отсюда. Поговорить с братом. Попробовать мой борщ. Без яда. Без попытки кого-то поработить. Просто поесть. Как человек.

— Я не человек.

— Ты полукровка. Как Кайан. Как мой будущий ребёнок. Ты не чудовище, Морган. Ты просто очень устал. И очень одинок.

Он смотрел на неё, и в его мутно-зелёных глазах что-то дрогнуло. Трещина прошла по броне, которую он строил годами.

— А если я не захочу?

— Твой выбор, — пожала плечами Нора. — Но учти: борщ стынет. И брат уйдёт. И ты снова останешься один. Чистить картошку. И ненавидеть. И никому не нужный.

Морган медленно перевёл взгляд на Кайана. Тот стоял, не двигаясь, и смотрел на него — без страха, без жалости. Просто смотрел. Как на равного.

— Зачем ты пришёл? — спросил Морган тихо.

— Потому что ты — моя кровь, — сказал Кайан. — Я не знал о тебе. Но теперь знаю. И я не хочу, чтобы ты умирал в одиночестве.

— Легко тебе говорить. У тебя есть она. Таверна. Будущее. А у меня — ничего.

— Может быть, потому что ты никогда не пробовал иначе? — Кайан сделал шаг вперёд. — Не пробовал просто сесть за стол с теми, кто не хочет тебя убить. Не пробовал съесть что-то, приготовленное без злого умысла.

Морган молчал. Его пальцы сжимали картофелину так, что она начала трескаться.

— Что ты предлагаешь? — выдавил он наконец.

— Сделку, — сказала Нора. — Я пробую твоё зелье. Ты пробуешь мой борщ. Без фокусов. Без магии. Просто еда. Если ты почувствуешь, что я права — ты идёшь с нами. Если нет — мы уйдём. И ты останешься здесь. Один.