— А ребёнок? — спросила она, когда он опустил её на землю.

— Будет, — ответил старейшина. — Новая жизнь уже зародилась. Она ещё крошечная. Но она есть.

Элинор прижала руку к животу. Плоскому, ничего не выдающему.

— И как понять, что он там? — спросила она, на всякий случай ощупав себя со всех сторон. — Не светится, не шевелится, не стучит. В моём мире для этого тесты продают. Полосочки. А тут только ваше слово и лёгкое головокружение.

— Ты почувствуешь, — сказал Кайан, кладя свою ладонь поверх её. — Я тоже почувствую. Через связь.

— А если не почувствую?

— Тогда Грета почувствует, — вздохнул Кайан. — У неё нюх на такие вещи.

Из-за колонны немедленно раздался голос Греты:

— Уже чувствую. И не радуйтесь. Будет такой же капризный, как мать. И такой же упрямый, как отец. Я вас предупредила.

— Грета! — возмутилась Лотти. — Ты что, подслушивала?

— Я не подслушивала. Я стояла рядом и ждала, когда эти двое закончат обниматься, чтобы спросить: будем мы обедать или так и умрём с голоду?

— Будем, — сказала Нора, не убирая руки с живота. — Но сначала я хочу пирог. С ягодами. И сметану. И солёные огурцы. И...

— Это беременность? — с надеждой спросил Кайан.

— Это голод, — отрезала Нора. — Но да, и беременность тоже.

Позже, когда ритуал закончился и все разошлись, они остались вдвоём в опустевшей башне. Сидели на мягком мху, обнявшись, и смотрели, как солнце клонится к закату.

— О чём ты думаешь? — спросил Кайан.

— Об имени. Если будет мальчик — Генри. В честь моего первого мужа. Он был хорошим человеком. Понял бы и порадовался за меня.

Кайан кивнул.

— Генри. Хорошее имя. Сильное. А если девочка?

— Может быть, Агата. В честь бабушки. Она научила меня готовить. Без неё я бы не стала тем, кем стала.

— Агата, — Кайан попробовал имя на вкус. — Мне нравится. А второе имя? Драконье?

— Ты выберешь. — Нора посмотрела на него. — Ты дракон. Тебе решать.

Кайан улыбнулся.

— Я подумаю. У нас есть время.

Они ещё долго сидели в башне, глядя, как закат окрашивает небо в золотисто-алые тона. Строили планы. О том, как вернутся в «Драконий коготь», откроют таверну снова, будут растить ребёнка — в любви, заботе, в окружении друзей, которые стали семьёй. Как будут учить его готовить. И любить. И быть счастливым.

Элинор прижала руку к животу. Крошечное сердце пока молчало. Но она знала: однажды оно заговорит.

Она повернулась к Кайану, чтобы сказать об этом, — и замерла.

Там, за его плечом, в тени колонны у выхода из башни, что-то шевельнулось. Не ветер. Не слуга. Сгусток тьмы, который на мгновение приобрёл очертания человеческой фигуры — и растаял.

Странно. Драконы должны были почуять чужую магию. Но старейшины дремали, и их дыхание оставалось ровным.

— Что? — Кайан обернулся.

— Ничего. — Элинор заставила себя улыбнуться. — Показалось.

Но пальцы на животе сжались чуть крепче. Селена была права. Ритуал отнял силы. И что-то ещё, чего она пока не понимала, только начиналось.

Глава 22

Они покинули Столицу через три дня после ритуала. Император лично вышел проводить их и подарил сундук золота на прощание — «на обустройство таверны и будущего ребёнка». Лорд Вэллс пожал руку Кайану, поцеловал руку Элинор и обещал навещать. Драконы, приняв человеческий облик, стояли на балконе Северной башни и смотрели, как повозки выезжают за ворота. Селена осталась с ними — её место было среди старейшин, но она обещала прилететь, когда придёт время. А Лотти, Грета, Тобиас и Густав, разумеется, поехали с ними. Как без них?

— Вы без нас пропадёте, — заявила Грета, укладывая в повозку свой знаменитый котёл.

— Конечно пропадём, — согласилась Элинор. — Поэтому вы едете с нами.

Путь до «Драконьего когтя» занял неделю. И вот теперь, три месяца спустя, Элинор всё ещё не привыкла к мысли, что носит под сердцем дракона. Каждое утро она просыпалась, трогала живот и удивлялась: он всё ещё здесь. Растёт. Дышит её дыханием. Иногда — пихается, требуя внимания. И тогда она лежала без сна, гладила натянутую кожу и думала: кто же ты будешь, малыш?

«Драконий коготь» встретил их запустением. Пыль, паутина, тишина. Первые три дня только и делали, что оттирали, чинили и выметали. Грета охрипла от команд, Тобиас сбил руки о молоток, а Лотти уснула на мешке с тряпками, даже не добравшись до постели.

— Лотти, — сказала Нора, глядя на спящую девушку, — ты живая вообще?

— Не знаю, — простонала Лотти, не открывая глаз. — Похороните меня здесь. С тряпками. Я была хорошим человеком. Иногда.

— Ты была хорошим человеком ровно до тех пор, пока не уснула на моих чистовых полотенцах, — проворчала Грета. — Вставай давай. Работа не волк, в лес не убежит. Но если мы не закончим до завтрака, я уволюсь к чёртовой бабушке.

— К бабушке? — переспросил Тобиас. — У тебя есть бабушка?

— Есть. Ей сто двадцать лет. Она меня удочерит. И вам назло будет счастлива.

К концу недели таверна снова пахла деревом, мёдом и надеждой.

— Мы дома, — сказала Элинор, стоя на пороге. — Кайан, мы дома.

Он обнял её сзади, положив руки на всё ещё плоский живот.

— Дома. И теперь у нас будет настоящая семья.

Первые недели прошли в трудах. Нужно было запастись продуктами, нанять помощников — поток желающих работать у легендарной госпожи Брайтвуд оказался огромным. И удивительным.

— У нас есть повар, который умеет готовить суп из топора, — докладывала Лотти, заглядывая в список. — И ещё один, который клянётся, что его пироги сводят с ума. Буквально. Три его бывших жены подтверждают.

— Это в смысле «сводят с ума»? — уточнила Нора. — От любви или от несварения?

— Не уточняется. Я на всякий случай записала этого пирожника в конец списка.

Маг-целитель, которого император прислал с одним наказом — чтобы с ней ничего не случилось, — поселился в гостевой комнате таверны. Он осмотрел Элинор и одобрительно кивнул.

— Работать можно. Даже нужно. Но если почувствуешь слабость — сразу отдыхай. Ребёнок сильный, драконья кровь. Но мать ему нужна живая.

— Передайте императору, — ответила Элинор, — что я не собираюсь умирать. У меня пироги в печи.

Кайан ворчал, заставлял её отдыхать, но она только отмахивалась. Однажды он застал её на кухне в три часа ночи: Нора месила тесто и тихо плакала.

— Что случилось? — спросил он, беря её за плечи.

— Ребёнок не даёт спать. Пихается. — Она вытерла глаза краем передника. — Я решила: если не сплю, то хоть дело сделаю.

— Пихается? — Кайан положил руку ей на живот. — Сейчас я с ним поговорю.

— Ты собрался читать нотации нерождённому дракону?

— Я собираюсь ему объяснить, что маме нужен отдых. Дипломатично. С уважением к его драконьему достоинству.

Живот дёрнулся. Кайан отдёрнул руку.

— Он меня понял, — сказал он с надеждой.

— Он тебя лягнул, — вздохнула Нора. — Это значит «отстань, я тут расту». Но попытка была благородная.

Кайан вздохнул и встал рядом.

— Тогда я помогу.

И они месили тесто вдвоём — молча, слаженно, как всегда.

Густав взял на себя тяжёлую работу: разделку мяса, переноску котлов, уборку. Он работал с удивительным смирением и усердием, и Элинор иногда ловила его взгляд — благодарный, почти благоговейный. Лотти встречала гостей и развлекала их рассказами о Драконьем пире. Грета следила за качеством продуктов — поставщики боялись её больше, чем драконьего огня. Тобиас обучил молодых парней из деревни, и теперь «Драконий коготь» был, наверное, самой защищённой таверной в Империи.

Таверна процветала. Люди приезжали со всех концов — и не только. Но не обходилось и без проблем.

Поставщики завышали цены, узнав, кто здесь главный повар. Однажды в таверну заявился самозванец, который требовал научить его «колдовать над едой».

— Я избранный! — кричал он, размахивая руками. — У меня дар! Я чувствую специи!