— Не знаю. Отец говорил, что «терпимо». Мать говорила, что «можно и громче».

Он выпрямился, закрыл глаза и запел. Это была не песня в человеческом понимании, низкий, вибрирующий звук, похожий на гул ветра в скалах. Или на храп. Или на то, как урчит живот после обеда.

Слова были драконьими, Элинор не понимала их, но чувствовала смысл. Благодарность горам. Благодарность пчёлам. Обещание беречь. Просьба о даре. И, кажется, что-то про «не жалить в ответ».

Рой замер. Пчёлы остановились в воздухе, словно прислушиваясь. Потом они расступились, открывая проход к самым крупным сотам.

— Сработало, — прошептал Кайан, открывая глаза.

— Или им просто стало любопытно, кто так фальшивит, — заметила Элинор.

Кайан поклонился пчёлам и осторожно наполнил глиняные горшочки. Они взяли ровно столько, сколько нужно. Ни капли больше. И ушли.

— Знаешь, — сказала Элинор, когда они выбрались из ущелья, — я теперь понимаю, почему драконы вымерли.

— Почему?

— Им приходилось петь, чтобы получить мёд. А петь они не умеют. Голодные ходили. Злые. И уснули.

Кайан промолчал. Спорить с такой логикой было бесполезно.

Камни, где рос мох с алыми прожилками, находились у самого пика. «Кто бы сомневался , — подумала Элинор. — Всё самое нужное на самой вершине ».

Когда-то здесь погиб предок Кайана, его кровь пропитала скалу, и мох, выросший на ней, пульсировал в такт дыханию гор.

Элинор помнила слова старейшин: полный дар кулинарной магии откроется только тем, кто почтит память павших. Поэтому она опустилась на колени, положила руку на тёплый камень и заговорила — не заученно, а от сердца:

— Я не знаю твоего имени. Но я знаю, что ты любил этот мир. Я обещаю: больше никаких войн. Больше никакой крови. И никакой больше драконьей крови на камнях, потому что это неудобно ползать на коленях и собирать мох. Люди и драконы будут делить трапезу, а не поле боя. Клянусь. Я сделаю всё, чтобы так было. И если навру — пусть у меня пирог пригорит.

Камень потеплел сильнее. Алые прожилки в мхе засветились, и Кайан тихо выдохнул:

— Он услышал.

— Или просто согрелся от моей руки, — сказала Элинор. — Но я верю в лучшее.

Мох собрали бережно, с благоговением. И с щипчиками, потому что руками было страшно. Последний ингредиент. Ночью, в маленькой пещере у подножия горы, они сидели у костра. Завтра предстоял обратный путь, потом последние приготовления к пиру. Элинор смотрела на огонь и молчала.

— О чём думаешь? — спросил Кайан.

— О том, что ингредиенты есть. Осталось не испортить.

— Ты никогда не портишь.

— Бывает. — Она усмехнулась. — В первый раз, когда я пекла хлеб для Генри, он был чёрствый, как подмётка. Генри съел и сказал, что вкусно. Я тогда поняла, что он меня любит. Или у него не было зубов.

— Зубы у него были, — сухо сказал Кайан. — Я проверял.

— Ты проверял зубы моего покойного мужа?

— Это был ритуал, — отмахнулся Кайан. — Не спрашивай.

Кайан взял её за руку.

— Я тоже буду есть твои ошибки.

— Постараюсь, чтобы их не было. — Она накрыла его ладонь своей. — Но ты всё равно готовься. Возьми соль. И воду. И запасное сердце.

Он улыбнулся и погасил костёр. Утром их ждал путь домой. И пир. Самый главный пир в их жизни.

«А потом сон , — подумала Элинор, засыпая. —Долгий, спокойный, без волков и поющих драконов. И пирог. С ягодами. Который я ни с кем не поделюсь. Даже с Кайаном ».

Она знала, что поделится. Но помечтать было приятно.

Глава 17

Возвращение в Столицу заняло больше времени, чем путь в горы. Лошади устали, провизия подходила к концу, а погода, словно испытывая путников на прочность, решила показать свой скверный характер. На второй день обратной дороги небо затянуло тяжёлыми, свинцовыми тучами, и повалил снег — густой, мокрый, залепляющий глаза и превращающий тропу в скользкое месиво.

Ветер завывал в расщелинах скал, швыряя в лицо колючие ледяные иглы, и даже Кайан, с его драконьей выносливостью, то и дело морщился и поплотнее запахивал плащ. На третий день они пересекали реку — вернее, то, что раньше было рекой, а теперь оказалось странно тёплым потоком, от которого поднимался пар. Лошади всхрапывали и косились на воду, не решаясь войти.

— Драконья магия нагревает её изнутри, — сказал Кайан, спешиваясь и пробуя воду рукой. — Раньше здесь был ледяной поток. Теперь — почти горячий источник.

— Это опасно? — спросила Элинор.

— Не знаю. Но рыба в реке сдохла. — Он кивнул на серебристые тушки, прибитые к берегу. — Горы просыпаются, и всё живое пока не понимает, как на это реагировать.

Они переправились выше по течению, где вода ещё оставалась холодной, но мысль о дохлой рыбе засела в голове Элинор занозой. Что, если драконья магия не только исцеляет, но и разрушает? Или пробуждение гор несёт не только надежду, но и опасность?

На ночлег они остановились в небольшой пещере, которую Кайан нашёл по едва заметным приметам — изогнутой сосне, камню в форме драконьей головы, трещине в скале, похожей на молнию. Пещера оказалась сухой и уютной, с остатками старого кострища.

— Я часто ночевал здесь, — сказал Кайан, разводя огонь. — После того как отец ушёл, а мать умерла. Уходил в горы, бродил неделями. Эта пещера была моим убежищем.

Элинор смотрела на его лицо, освещённое пляшущими языками пламени, на руки, ловко складывающие хворост, на глаза, в них отражался огонь и тоска по прошлому, которое нельзя изменить.

— Ты никогда не рассказывал мне об этом, — сказала она.

Кайан пожал плечами.

— Нечего рассказывать. Был один. Злился на весь мир. Прятался. Потом нашёл «Драконий коготь», восстановил его, начал готовить. Понял, еда — единственное, что даёт смысл.

— А теперь?

Он поднял на неё глаза. В них горел тот самый золотистый драконий свет.

— Теперь у меня есть ты. И Лотти, и Грета, и Тобиас. И Селена. И даже лорд Вэллс. У меня есть дом. Не стены, не крыша, а люди, которые ждут меня. Которые любят меня. Которых люблю я.

Элинор протянула руку и коснулась его щеки — грубой, обветренной, но такой родной.

— Я тоже люблю тебя, — сказала она. — И рада, что мы встретились. Даже если для этого мне пришлось провалиться в другой мир и удариться головой о бортик бассейна.

Кайан усмехнулся.

— Лучшее, что со мной случилось, — ты. И я ни за что тебя не отпущу.

Снаружи завывал ветер, но здесь, в маленькой пещере, было тепло. Потому что они были вместе.

Столица встретила их странной, тревожной тишиной. Улицы, обычно запруженные народом, были полупустыми. Люди кутались в плащи и старались не смотреть по сторонам. Даже стража у ворот стояла навытяжку, проверяя документы с особой тщательностью.

У ворот дворца их встретил Тобиас. Он выглядел уставшим, осунувшимся, и в его глазах плескалась тревога.

— Слава богам, вы вернулись, — сказал он, помогая Элинор, спешиться. — Я уже начал волноваться.

— Что случилось? — спросил Кайан, спрыгивая с лошади.

Тобиас оглянулся и понизил голос:

— Лорд Вэллс арестован. Сегодня утром. По приказу Императора.

Элинор почувствовала, как сердце пропускает удар.

— За что?

— Государственная измена. Якобы он собирался сорвать Драконий пир. Что он связан с теми, кто хочет, чтобы драконы снова уснули навсегда. Якобы он... Тёмный Повар.

Последние слова Тобиас произнёс шёпотом. Тёмный Повар. Тот самый, о котором говорилось в древнем пророчестве. Существо, использующее кулинарную магию во зло.

— Это невозможно, — выдохнула Элинор. — Лорд Вэллс не может быть Тёмным Поваром. Он помогал нам. Он хотел, чтобы пир состоялся.

— Я тоже не верю. Но Императору представили доказательства. Древние свитки, переписка, свидетельства. И он... он не отрицает.

— Что значит «не отрицает»?

— Молчит. На все вопросы отвечает молчанием. Сидит в темнице и ждёт. Говорят, попросил только об одном: чтобы вы пришли к нему. Оба.