Элинор почувствовала, как земля уходит из-под ног. Ребёнок. Их с Кайаном ребёнок. Она вспомнила Генри, их детей, внуков, ту жизнь, которую прожила. И посмотрела на Кайана. В его глазах были страх и надежда — те же, что она чувствовала сама.

— Я согласен, — сказал он. — Если ты согласна.

Элинор выдохнула.

— Я согласна.

Дракон склонил голову.

— Тогда завтра на рассвете. Ритуал проведём в Северной башне. А сейчас — идите. Вы заслужили отдых.

Старейшины поднялись из-за стола. Даже в человеческом облике их движения сохраняли плавность, за которой угадывалась мощь огромных тел. Они вышли из зала, и лишь лёгкое колебание воздуха за их спинами напоминало о крыльях, которых сейчас не было видно.

Элинор и Кайан остались в опустевшем зале. Официанты уже убирали посуду, слуги гасили свечи. Элинор смотрела на гаснущие огни и молчала.

— Ты устала? — спросил Кайан.

— Умерла бы, если бы не адреналин.

— Пойдём спать.

— Сначала помоги мне убрать со столов. — Она усмехнулась. — Грета и так на меня ворчит, что я обленилась.

Кайан рассмеялся, взял со стола стопку тарелок и понёс на кухню. Элинор проводила его взглядом и улыбнулась. Пир удался. Драконы заключили союз. А завтра... завтра их ждал ритуал. И новая жизнь. И всё, ради чего они прошли этот путь.

Глава 21

Ночь после Драконьего пира Элинор провела без сна. Лежала, глядя в потолок, и прокручивала в голове события прошедшего дня. Пир удался. Драконы заключили союз. Старейшины предложили им с Кайаном невероятный дар — возможность иметь ребёнка. Завтра ритуал. От одной мысли об этом внутри всё сжималось.

Кайан лежал рядом. По его дыханию она чувствовала — он тоже не спал.

— Боишься? — тихо спросила она.

— Да. — Он повернулся к ней. — А ты?

— Ещё как.

— Тогда бояться будем вместе. — Кайан обнял её. — Завтра ритуал. Но сейчас мы здесь. Вдвоём.

Элинор прижалась к нему и положила руку на живот — туда, где, возможно, скоро забьётся новая жизнь.

— А вдруг не получится? — прошептала она.

— Получится. — Кайан поцеловал её в висок. — Я верю.

И она поверила — не до конца, но достаточно, чтобы уснуть. Сон пришёл быстро, спокойный, глубокий, без сновидений.

Утром их покои гудели от суеты. Лотти носилась с ритуальными свечами, подушками и котелком с чем-то горячим, Грета ворчала на погоду и готовила лёгкий завтрак, Тобиас проверял охрану.

— Лотти, — сказала Нора, глядя на этот хаос, — это ритуальные свечи или ты собралась поджигать дворец?

— И то и другое! — радостно отозвалась Лотти, балансируя на грани катастрофы. — На всякий случай!

— На случай чего?

— На случай, если драконы обидятся! Я быстро — чик-чик — и всеобщая паника. Они отвлекутся, а вы убежите.

— Это поджог, — заметил Тобиас от двери. — За поджог в императорском дворце полагается...

— Молчи, — перебила Грета, помешивая кашу. — Девчонка дело говорит. Драконы — они обидчивые. Я одного знала, так он из-за того, что суп пересолили, сжёг три деревни.

— Это был не я, — буркнул Кайан, входя в комнату.

— Я и не говорила, что ты, — пожала плечами Грета. — Ты тогда ещё в пелёнках был. Это твой дедушка. У него тоже рука тяжёлая была.

Пока они шли через двор к Северной башне, Нора сказала:

— Я только одно хочу знать. Ребёнок будет драконом? Полностью? Или наполовину?

— А какая разница? — спросил Кайан.

— А такая, что если он начнёт дышать огнём в роддоме, у меня будут проблемы. С роддомом, с пожарной охраной и с мужем, который этот роддом, возможно, подожжёт в ответ.

— Я не буду поджигать роддом, — сухо сказал Кайан.

— Посмотрим, — хмыкнула Нора. — Ты у меня вообще непредсказуемый.

Кайан рассмеялся, и напряжение немного отпустило. Но когда они ступили под своды Северной башни, смех стих. Здесь было тихо, торжественно, и сам воздух казался золотым.

Они поднялись на последний этаж — туда, где свод расступался, открывая небо. Главный старейшина ждал их. Он снова принял свой истинный облик — огромный, золотистый, с чешуёй, переливающейся в лучах утреннего солнца. Двое других старейшин лежали по бокам, их дыхание было ровным и глубоким. Человеческий облик остался внизу, в пиршественном зале. Здесь, в башне, они были собой.

— Вы пришли, — пророкотал у них в головах голос.

— А вы ждали кого-то другого? — уточнила Нора. — Потому что если да, мы можем подождать. У меня с собой пирог, но он остынет. А горячий вкуснее.

Главный дракон помолчал. Потом открыл второй глаз.

— Ты всегда такая... серьёзная?

— Это я ещё сдерживаюсь, — честно ответила Нора. — Вы бы видели меня, когда у меня в печи пирог пригорает. Соседи в бомбоубежище прятались.

— Я помню, — сказал Кайан. — До сих пор вздрагиваю, когда слышу запах горелого масла.

— Это ты про тот случай, когда я спалила твою любимую сковородку?

— Это был не пожар, — возразил Кайан. — Это был мелкий инцидент. С открытым огнём и лёгким задымлением.

Дракон, кажется, устал ждать. Мудрость — мудростью, но когда перед тобой стоят двое и спорят о сковородке, пора переходить к делу.

— Встаньте в центр круга, — велел он.

Круг из ритуальных свечей, венки из горных цветов на мягком мху, солнечный луч, падающий через отверстие в крыше. Трое старейшин расположились вокруг, их чешуя переливалась золотом, медью и бронзой. У стен стояли свои: Лотти с побелевшим лицом, Грета, забывшая ворчать, Тобиас с неизменным мечом, Густав, лорд Вэллс, Селена. Император в тёмном плаще держался в стороне — молчаливый свидетель.

Элинор и Кайан вошли в круг. Свечи вспыхнули сами собой — золотистым драконьим огнём. Воздух стал плотным, тёплым, наполненным ароматом горных трав.

— Встаньте лицом друг к другу, — велел главный старейшина. — Возьмитесь за руки.

Они повиновались. Элинор смотрела в янтарные глаза Кайана и видела там всё: страх, надежду, любовь. Сразу всё. Без скидок и рассрочек.

— Закройте глаза. Почувствуйте связь между вами. Пусть она станет мостом.

Элинор закрыла глаза. И сразу ощутила золотую нить, протянутую от её сердца к сердцу Кайана. Нить пульсировала, дышала, излучала тепло.

— Теперь, Кайан, открой свою драконью суть. Не бойся. Твоя жена рядом.

Элинор почувствовала, как он напрягся. Через связь хлынул страх — древний, глубинный, замешанный на одиночестве. Она сжала его руки крепче.

— Я здесь. Я люблю тебя. Любым.

И он отпустил.

По связи ударила волна — горячая, мощная, дикая. Элинор ощутила жар. Не огня — жизни. Кровь Кайана закипела, и её кровь отозвалась. А потом перед её внутренним взором встала она сама. Старая, морщинистая, с руками в шрамах от кухонных ожогов. Та, кем была. Та, кем боялась быть.

И она приняла себя. Не дрогнула.

— Хорошо, — голос старейшины звучал одобрительно. — Теперь ты, Элинор. Открой свою суть.

Она перестала прятаться. Открыла всё: душу семидесятидвухлетней женщины, которая любила, теряла, рожала, растила, работала, уставала и снова вставала. Кайан принял её — не отторжение, а благоговение. Он видел её настоящую. И любил ещё сильнее.

— Теперь слейтесь, — произнёс старейшина. — Как два ручья, что встречаются и становятся рекой.

Золотая нить стала ярче, толще, горячее. В её сердцевине начало формироваться что-то новое. Маленькое, тёплое, пульсирующее. Как крошечное сердце. Как обещание.

Главный старейшина склонил голову.

— Ритуал завершён. Вы — одно целое.

Элинор открыла глаза. Кайан стоял перед ней, и его глаза сияли так ярко, что было больно смотреть. Он поднял руку — и кожа на тыльной стороне ладони покрылась золотистой чешуёй. Полностью. А потом чешуя исчезла по его воле.

— Я могу обратиться, — сказал он. Голос стал глубже, богаче, с лёгкой драконьей ноткой. — Когда захочу. Как захочу.

Элинор бросилась к нему. Он подхватил её, закружил, и его смех — низкий, рокочущий, счастливый — разнёсся по башне.