Морган помолчал. Потом закрыл книгу.

— Уже нет, — сказал он. — У меня теперь есть вы. И этого достаточно.

Грета, проходившая мимо с кастрюлей, остановилась и буркнула:

— Надо же. Дожили. Тёмный Повар стал выпекать булочки и философствовать. Если расскажу кому в Столице — не поверят.

— А ты не рассказывай, — посоветовал Морган. — Пусть это будет наша семейная тайна.

— У нас уже столько семейных тайн, — вздохнула Лотти, — что скоро понадобится отдельный шкаф.

— Закажу, — сказал Тобиас. — У меня есть знакомый столяр. Он делает шкафы для тайн. С двойным дном.

— Серьёзно?

— Нет. Но теперь, когда ты спросила, я подумал: почему бы и нет?

Однажды вечером, когда Агате уже исполнилось двенадцать, и она превратилась в угловатого подростка с драконьими глазами и вечно перепачканными мукой руками, Элинор и Кайан сидели на скамейке перед таверной, глядя на закат.

— О чём ты думаешь? — спросил Кайан.

— О том, как странно устроена жизнь, — ответила Нора. — Я прожила семьдесят два года в другом мире. Вырастила детей, похоронила мужа, думала, что моя история закончена. А потом поскользнулась в бассейне, ударилась головой и очутилась здесь. В молодом теле. В чужом мире. Встретила тебя. Полюбила. Родила Агату. Обрела новую семью. Новый дом. Новую жизнь.

Она замолчала, глядя, как солнце медленно опускается за горы, окрашивая небо в золотисто-алые тона.

— Я не жалею, — сказала она. — Ни о чём. Даже о том, что поскользнулась в том бассейне. Потому что это привело меня к тебе. К Агате. К Лотти, Грете, Тобиасу, Густаву, Моргану. К этому миру, который стал моим домом.

Кайан взял её руку и сжал.

— Ты — лучшее, что со мной случилось, — сказал он. — Ты показала мне, что такое любовь. Что такое семья. Что такое дом. Ты научила меня готовить не просто еду, а счастье. И я благодарен тебе за каждый день. За каждую минуту. За каждую ложку твоего борща.

Нора рассмеялась.

— Борщ, — повторила она. — Всё началось с борща. И, кажется, борщом и закончится.

— Нет, — покачал головой Кайан. — Не закончится. Потому что Агата уже умеет его готовить. И когда-нибудь она будет готовить его для своих детей. А те — для своих. И так — бесконечно. Потому что любовь, вложенная в еду, не умирает. Она передаётся из поколения в поколение. Из рук в руки. Из сердца в сердце.

Агата, вышедшая на крыльцо с ложкой в руке, нахмурилась:

— Мам, твой рецепт борща — это какая-то магия. Я положила всё, как ты говорила: любовь, заботу, щепотку соли. А получилось... как у папы, когда он только начинал учиться.

— Ты забыла положить воспоминание, — сказала Нора. — Я всегда добавляю что-нибудь из прошлого. Хорошее, не грустное.

— Например?

— Например, как твой отец в первый раз чистил картошку и порезал палец.

Кайан поморщился:

— Я не порезал. Я слегка поранился.

— Кровь попала в суп, — вставила Лотти, протиравшая столы на веранде. — Я помню. Суп был с металлическим привкусом. Грета сказала: «Ученик должен страдать. Это делает еду честной».

Грета, услышав своё имя, высунулась из кухни:

— Я такого не говорила.

— Говорили, — хором ответили Лотти и Тобиас.

Грета фыркнула и скрылась обратно.

Агата тем временем зажмурилась, сосредоточилась — и капнула в кастрюлю что-то невидимое.

— Воспоминание, — сказала она. — Как вчера дядя Морган учил меня отличать поганки от шампиньонов. И перепутал. И мы потом два часа сидели над каждой. И смеялись.

Морган, сидевший в углу с кружкой эля, поперхнулся.

— Я не перепутал. Я проверял твою внимательность.

— Ага. И съел поганку. И лицо у тебя было зелёное целый вечер.

— Это был не зелёный. Это был драконий оттенок здоровья.

— Ты посинел, дядя Морган. Сначала посинел. Потом позеленел. Потом сказал: «Это тренировка». Я запомнила.

В кухне повисла тишина. Потом все рассмеялись.

Нора погладила дочь по голове и посмотрела на закат.

— Ну вот, — сказала она. — Внуки. Где только время берётся?

Кайан поперхнулся элем. Лотти захихикала. Морган отвернулся, но было видно, что он улыбается.

— Мам! — Агата покраснела. — Мне двенадцать!

— А мне, дочка, — вздохнула Нора, — если считать по-честному, уже под девяносто. Так что я могу себе позволить говорить неудобные вещи. Пойдём, научу тебя, как правильно румянить пироги. Без подгоревших боков. А то от твоего прошлого пирога драконы отказывались.

— Они не отказывались, они вежливо сказали «спасибо, мы на диете».

— Это и есть отказ по-драконьи.

Они ушли на кухню, оставив остальных досматривать закат. Из открытого окна потянуло свежей выпечкой — и в воздухе смешались запахи хлеба, мёда и той самой неуловимой любви, которую невозможно положить в суп, но без которой суп — не суп.

— Если эта любовь опять пригорит, — раздался из кухни голос Греты, — я ухожу в монастырь.

— В каком монастыре принимают с ворчанием? — крикнула Лотти.

— Ищу. Пока не нашла.

Кайан хотел что-то сказать, но Нора закрыла ему рот рукой, высунувшись из окна.

— Не порти момент, — сказала она. — Это называется «семейное счастье».

— С привкусом гари? — уточнил он.

— С ним и роднее.

КОНЕЦ КНИГИ