— Ты — ключ, Кайан. Без тебя драконы не проснулись бы. Вы — две половинки одного целого. Две души, которые должны были встретиться.

В зале повисла тишина. Нора смотрела на свои руки — руки молодой женщины, которые на самом деле принадлежали семидесятидвухлетней душе. Руки, которые готовили еду для тысяч людей. Руки, которые теперь держали Кайана и гладили живот, где рос их ребёнок.

— Значит, всё это было предопределено? — медленно произнесла она. — Я не сама выбрала этот путь?

Орион покачал головой.

— Магия выбрала тебя, но она не могла заставить тебя действовать. Ты могла испугаться, сбежать, спрятаться. Но ты выбирала. Каждый раз — любовь. Доброту. Заботу. Именно этот выбор сделал пророчество реальностью.

— То есть я могла всё бросить и уйти в монастырь? — уточнила Нора.

— Могла.

— И меня бы там приняли с драконьей магией и беременностью?

Орион задумался.

— Это был бы другой монастырь.

Кайан, слушавший этот диалог, закрыл лицо рукой.

— Зачем вы рассказываете это сейчас? — спросила Нора.

— Потому что теперь, когда ты носишь ребёнка, всё меняется. Ты больше не чужестранка. Ты — часть этого мира. Часть его магии. Часть его будущего. — Орион понизил голос. — И есть те, кому это не нравится. Они скрываются в тенях. Они знают о ребёнке. Знают, что он станет символом нового мира. И они попытаются помешать.

Элинор прижала руку к животу. В ответ что-то шевельнулось — тёплое, успокаивающее.

— Кто они? — спросил Кайан.

— Не ищите их. Они сами придут. Ваша задача — быть готовыми. Защищать ребёнка. И продолжать делать то, что вы делаете. Готовить еду. Любить друг друга. Жить. Потому что именно это — ваша главная сила. Не магия. Не оружие. Любовь. И еда, которую вы готовите вместе.

Он встал.

— Мне пора. Моё место — в дороге. Но если понадоблюсь — позовите. Я услышу.

У дверей он обернулся.

— И ещё, Элинор. Твой первый муж, Генри. Он знал, что однажды ты уйдёшь. И отпустил тебя. С любовью. Помни об этом.

Элинор вытерла глаза краем передника.

— Надо же. А он мне ничего не сказал. Просто взял и умер пять лет назад. Мог бы и предупредить, что я в другой мир свалюсь.

Орион помолчал. В его глазах промелькнуло что-то похожее на улыбку — древнюю, как горы, и мимолётную, как тень облака.

— Ты удивительная женщина, Элинор Брайтвуд. Неудивительно, что магия выбрала тебя.

— Ага, — вздохнула Нора. — «Удивительная» — это вежливый способ сказать «странная». Я в курсе. Спасибо, что сказали про Генри. Это важно.

— Генри всегда был мудрым, — тихо добавила она, глядя в сторону. — Всегда понимал меня лучше, чем я сама.

Кайан обнял её. Они долго сидели так, не говоря ни слова. А в животе Элинор, в ответ на её слёзы, снова что-то шевельнулось — тёплое, успокаивающее. Словно ребёнок говорил: «Не плачь, мама. Всё хорошо. Я здесь. Папа здесь. Мы вместе».

И это была правда.

Глава 23

Шестой месяц беременности принёс с собой не только округлившийся живот и участившиеся сны о полётах, но и странное, тревожное чувство. Оно приходило по вечерам, когда таверна пустела и они с Кайаном оставались вдвоём у камина. Словно кто-то смотрел из темноты. Словно за стенами «Драконьего когтя» собирались тени, ожидая своего часа.

— У тебя паранойя, — сказала Грета, когда Элинор пожаловалась ей. — Это от беременности. Моя сестра, когда ждала первого, боялась, что в колодце живёт водяной и хочет украсть ребёнка.

— И что, украл?

— Нет. Водяной оказался соседским котом. Но сестра до сих пор в колодцы не смотрит. На всякий случай.

Элинор делилась страхами с Кайаном, и тот не отмахивался. Его драконье чутьё тоже улавливало что-то смутное, неопределённое, но определённо враждебное. Он усилил охрану, велел Тобиасу удвоить бдительность, а сам по ночам обходил территорию, вглядываясь в темноту янтарными глазами.

— Может, тебе не надо каждую ночь шастать? — спросила Нора, когда он вернулся под утро, весь в росе и с недовольным лицом. — Ты похож на привидение. Страшное. С крыльями.

— У драконов нет крыльев в человеческой ипостаси, — напомнил Кайан.

— А у моей фантазии есть. Иди спать. Я посторожу.

— Ты спишь на ходу.

— Это называется «беременный сон на рабочем месте». Очень полезная техника. Между просыпаниями я всё равно ничего не вижу, так что потенциальный враг мне даже не страшен. Он для меня — иллюзия.

Но ничего не происходило. Дни шли за днями, недели за неделями, а таинственный враг, о котором предупреждал Орион, не появлялся. Элинор уже начала думать, что странник ошибся, или угроза миновала, или её страхи — всего лишь игра гормонов, разгулявшихся во время беременности.

А потом пришло письмо.

Его принёс мальчишка-посыльный из соседней деревни. Обычный такой мальчишка: чумазый, в рваной куртке, с хитрыми глазами и запахом конюшни за версту. Сунул письмо Лотти, которая стояла у дверей, и убежал, не дожидаясь ответа.

— Стой! — крикнула Лотти. — А сдачи?

— Сдачи не надо! — донеслось из-за поворота. — Мне уже заплатили!

— Кто?

— Не помню! Это был мужчина в плаще! Или женщина! Или дракон! Я в лицо не смотрел, мне за скорость платили!

Лотти, растерянно моргая, принесла конверт Элинор.

— Вот. Мальчик сказал... впрочем, он много чего сказал. Я не всё поняла. Там было что-то про плащ и про скорость. И про то, что он не смотрел.

— Наверное, шпион, — сказал Тобиас, заглядывая Лотти через плечо. — Настоящие шпионы всегда не смотрят. Им за это платят.

— Или дети, — вздохнула Нора. — Им платят за скорость. А результат — как получится.

Конверт был из дорогой бумаги, запечатанный сургучной печатью без герба — просто гладкий круг тёмно-красного воска. Внутри лежал лист, исписанный аккуратным, почти каллиграфическим почерком.

Элинор прочитала письмо. Перечитала. Её руки дрожали, но не от страха — от гнева.

— Ну? — нетерпеливо спросила Лотти.

— Кто-то угрожает нашей семье, — сказала Нора, опуская письмо на стол. — Требует, чтобы я ушла. Добровольно. Или... или хуже.

Кайан, прочитавший письмо следом, побелел. На его руках проступила золотистая чешуя, глаза вспыхнули.

— Я убью его, — прорычал он.

Руки Норы дрожали, но голос звучал ровно:

— Сядь. Ты сейчас лопнешь. Или подожжёшь занавески. Давай я тебе борща налью. На голодный желудок злиться вредно. И драконам, и людям. Особенно людям, которые потом этот борщ готовят.

Кайан нехотя сел. Чешуя медленно исчезла.

— А если он прав? — тихо спросил он. — Если наш ребёнок — угроза?

— Ты слушай себя. — Нора плеснула борщ в миску и поставила перед ним. — Угроза. Угрозой была та каша, которую я сварила Генри в первую брачную ночь. Вот это была угроза. А ребёнок — это надежда. Разницу чувствуешь?

Лотти, узнавшая содержание письма из пересказа Тобиаса, всплеснула руками:

— Я всегда знала, что за нами следят! Вон тот куст у дороги — он подозрительно шевелился. Третьего дня. Без ветра.

— Это был ёжик, — сказала Грета. — Я его видела.

— Ёжики не шевелятся без ветра! — возразила Лотти.

— Этот шевелился. У него была личная жизнь. Не лезь.

— Я буду спать на пороге вашей спальни! — объявила Лотти. — Чтобы никто не пробрался!

— Только если ты перестанешь храпеть, — строго сказала Нора. — Иначе я сама сбегу к этому Тенебрису, или как там его, и честно скажу: «Забери меня, только избавь от этого храпа». Он испугается и убежит. Потому что никакой тёмный повар не готов к Лотти в фазе глубокого сна.

— Я не храплю! — обиделась Лотти.

— Дорогая, у нас в кладовой от твоего храпа мука просеивается сама собой, — сказала Грета, проходя мимо с котлом. — Это экономия на ситах. Не жалуйся.

Кайан, который к тому моменту уже остыл настолько, что чешуя исчезла окончательно, внимательно перечитал письмо во второй раз.

— Он пишет про неделю. У нас есть неделя.