Морган долго смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на котёл, который стоял в углу пещеры. Зелёная жидкость внутри бурлила, пузырилась, издавала приторно-сладкий запах.

— Моё зелье не для беременных, — сказал он. — Оно может навредить ребёнку.

— Тогда дай мне маленькую каплю. На язык. Просто почувствовать.

— Ты ненормальная.

— Я старая женщина в молодом теле, которая поскользнулась в бассейне и попала в другой мир. Конечно, я ненормальная. Давай уже.

Нора сделала шаг к котлу. Кайан напрягся, но не остановил её.

Морган зачерпнул ложкой зелёную жидкость и протянул ей.

— Одна капля, — повторил он. — Не больше. Если начнётся тошнота — пей воду. Много воды.

Нора взяла ложку. Поднесла к губам. Кайан замер. Лотти, стоявшая в проходе, закрыла глаза. Грета сжала половник. Тобиас положил руку на меч.

Она лизнула.

И замерла.

Это был не яд. Это была пустота. Глубокая, холодная, бесконечная. Словно кто-то выключил все чувства. Ни боли, ни радости, ни страха. Только тишина. И одиночество.

Нора открыла глаза.

— Ты хочешь дать миру это? — спросила она. — Пустоту?

Морган не ответил.

— Я была там, — тихо сказала Нора. — Когда умер Генри. Первые месяцы я была пустая. Ничего не чувствовала. Ничего не хотела. Это не спасение, Морган. Это смерть. Медленная. Безболезненная. Но смерть.

Она протянула ложку обратно.

— А теперь твоя очередь.

Она достала из-за пазухи маленький глиняный горшочек, заботливо упакованный Гретой перед выходом. Открыла крышку. Аромат борща разлился по пещере — тёплый, домашний, живой.

Морган смотрел на горшочек, и его лицо исказилось. Он ненавидел этот запах. Потому что этот запах напоминал ему о том, чего у него никогда не было.

— Ешь, — сказала Нора.

— Я не хочу.

— Боишься?

— Я не боюсь ничего.

— Тогда ешь.

Он взял ложку. Рука дрожала. Зачерпнул. Поднёс к губам. Проглотил.

И замер.

Это была не магия. Это была волна. Она накрыла его с головой — и он почувствовал:

Как отец впервые взял его на руки. Как сказал: «Ты мой сын». Как ушёл и не вернулся. Как приёмная мать улыбалась ему, ещё до того, как он сжёг её разум. Как она кричала, когда магия вошла в неё. Как он стоял и смотрел, и не мог ничего сделать.

А потом — тепло. Чужое. Норино. Кайаново. Лотти, которая боялась его, но принесла ведро на всякий случай. Греты, которая не доверяла, но налила чай. Тобиаса, который держался за меч, но не вытащил.

Морган выронил ложку. Она звякнула о камень, и звук разнёсся по пещере, как выстрел.

— Зачем? — прошептал он. — Зачем вы это делаете?

— Потому что ты — семья, — просто сказала Нора. — Даже если ты этого не хочешь. Даже если ты нас ненавидишь.

— Я не ненавижу, — голос Моргана сорвался. — Я не знаю, что я чувствую. Я так долго был один. Так долго... я не умею по-другому.

— Научим, — сказал Кайан. — Будет трудно. Будешь срываться. Но мы будем рядом. Если ты позволишь.

Морган закрыл лицо руками. Не плакал — его плечи не тряслись. Он просто сидел, закрыв лицо, и не двигался.

— Я не умею жить без ненависти, — выдохнул он наконец. — Это всё, что у меня было.

— Было, — сказала Нора. — А теперь будет борщ. И семья. И ты сам решишь, что тебе важнее.

Он убрал руки от лица. Глаза его были сухими, но в них — впервые — не было тьмы. Только растерянность. Как у ребёнка, который потерялся в лесу и вдруг увидел огонёк в окне.

— Я попробую, — сказал он. — Но я не обещаю, что у меня получится.

— Не обещай, — ответил Кайан. — Просто иди с нами.

Морган посмотрел на него. Потом на Нору. Потом на Лотти, которая всё ещё сжимала ведро и дрожала.

— А если я сорвусь?

— Сорвёшься, — пожала плечами Нора. — Мы будем злиться. Потом простим. Потом ты снова сорвёшься. Это называется семья, Морган. Кто тебе сказал, что это легко?

Он не ответил. Но встал. Подошёл к котлу и затушил огонь. Зелёная жидкость перестала бурлить.

— Зелье Вечного Мрака, — сказал он, глядя на неё. — Я потратил десять лет, чтобы его создать. А теперь выливаю в помойку.

— Не в помойку, — сказала Грета, впервые подав голос. — В ведро. Лотти, давай сюда своё ведро.

Лотти, не веря своему счастью, подбежала и подставила ведро. Морган вылил зелье. Зелёная жидкость плеснулась в железную ёмкость и тут же потеряла цвет, превратившись в мутную, безвредную воду.

— Всё, — сказал Морган. — Я сделал это.

— Только начало, — ответил Кайан. — Пойдём домой.

Они вышли из пещеры. Две луны висели над горами, заливая всё вокруг серебряным светом.

Морган шёл последним. Молча. Ссутулившись.

Лотти то и дело оглядывалась на него — проверяла, не исчез ли. Грета ворчала, что «этот тип опять будет есть за троих». Тобиас нёс меч на плече и делал вид, что ему всё равно.

Элинор взяла Кайана за руку.

— Получилось? — тихо спросила она.

— Посмотрим, — ответил он. — Но первый шаг он сделал.

А Морган шёл и смотрел под ноги. Он не знал, что будет завтра. Не знал, сможет ли удержаться. Не знал, не предадут ли его снова.

Но сегодня, впервые за много лет, он не был один. И это было больше, чем он смел надеяться.

Глава 25

Обратный путь занял два дня. Морган шёл молча, ссутулившись, и смотрел под ноги. Лотти то и дело оглядывалась на него — проверяла, не исчез ли. Грета ворчала, что «этот тип опять будет есть за троих». Тобиас нёс меч на плече и делал вид, что ему всё равно.

Кайан пытался заговорить с братом несколько раз, но Морган отвечал односложно или не отвечал вовсе. Элинор не настаивала. Она знала: человеку, который привык быть один, нужно время, чтобы привыкнуть, что он больше не один.

Когда показалась таверна «Драконий коготь», Морган остановился. Встал как вкопанный, глядя на тёплые огни в окнах, на дымок из трубы, на знакомые очертания крыши.

— Это твой дом? — спросил он тихо.

— Наш, — поправил Кайан. — Теперь и твой, если захочешь.

Морган промолчал. Но сделал шаг вперёд.

Первые две недели Морган почти не выходил из комнаты, которую ему выделили на втором этаже — маленькую, с окном в сад. Лотти носила ему еду три раза в день и возвращалась с почти нетронутыми тарелками.

— Он не ест, — пожаловалась она Норе. — Только хлеб жуёт и воду пьёт. И смотрит в стену.

— Ест, — поправила Грета. — Хлеб — это еда. И воду я меняю каждый день. Значит, пьёт.

— Это не жизнь!

— Это его жизнь, — сказала Нора. — Дай ему время.

На восемнадцатый день Морган вышел сам. Спустился в зал, когда там никого не было, сел за дальний стол. Сжал кулаки так, что побелели костяшки. И просидел так час. Два.

Тобиас, дежуривший у входа, делал вид, что не замечает его. Но когда мимо проходила Лотти с ведром, Тобиас тихо сказал:

— Скажи Норе. Пусть придёт.

Нора пришла не сразу. Она дала Моргану время — сначала просто посидеть, потом выпить кружку чая, которую Лотти поставила перед ним на стол. Морган чай не тронул.

— Тяжёлый день? — спросила Нора, садясь напротив.

Морган поднял на неё глаза. В них была не ненависть — растерянность.

— Я не знаю, что мне здесь делать, — сказал он. — Я не умею... быть частью. Я всю жизнь только разрушал. А вы... вы смотрите на меня и ждёте, что я стану другим.

— Не ждём, — спокойно сказала Нора. — Просто даём тебе место. А сам решай, чем его заполнить.

Морган долго молчал. Потом взял кружку и сделал глоток.

— Чай горячий, — сказал он удивлённо.

— Лотти только что заварила. Она хотела принести тебе печенье, но побоялась.

— Чего?

— Что ты на неё закричишь.

Морган поставил кружку. Его лицо дёрнулось — то ли усмешка, то ли боль.

— Я не буду на неё кричать. Она... она ничего мне не сделала.

— Знаю. Поэтому печенье за дверью. Можешь взять сам.

Он не взял. Но когда Нора ушла, Лотти тихонько заглянула в зал и увидела, что кружка пуста, а от печенья осталась половина. Это была победа.