Это случилось на третьей неделе.

Лотти, которая слишком громко смеялась над шуткой Тобиаса, и Морган, который сидел в углу и чистил картошку, он теперь помогал на кухне — молча, без просьб, вдруг вскочил.

— Замолчи! — заорал он. — Замолчи, ты, вечно хохочущая...

Он не договорил. Лотти побледнела, Тобиас схватился за меч, но Элинор опередила всех.

Она просто подошла и встала между Лотти и Морганом.

— Сядь, — сказала она. Голос был спокойным. Твёрдым.

— Не смей мне указывать!

— Сядь, Морган. Пожалуйста.

Он стоял, тяжело дыша, сжав кулаки. Челюсть дрожала. В глазах — паника. Он сам себя боялся. И ненавидел за это.

— Я... — голос сорвалась.

— Знаю, — сказала Нора. — Садись. Выпей чаю. Лотти, принеси чаю. С мятой. И печенье. То, которое Агата вчера испекла.

Лотти, дрожа, метнулась на кухню. Морган опустился на стул, закрыл лицо руками.

— Простите, — прошептал он. — Я не хотел. Я... я не умею... когда громко... когда смеются... я не знаю, как быть.

— Будешь учиться, — сказал Кайан, подходя и кладя руку ему на плечо. — Мы все учимся. Даже я. Даже Нора. Даже Грета, хотя она не признаётся.

— Слышу, — донеслось с кухни. — И не признаюсь. Но печенье вкусное. Ешь давай.

Морган не улыбнулся. Но чай выпил. И печенье съел. А на следующий день, когда Лотти снова громко смеялась, он только поморщился и отошёл к окну.

И это был прогресс.

Через месяц Морган попытался сбежать.

Нора нашла записку утром. Лежала на столе на кухне, придавленная солонкой.

«Я не создан для семьи. Простите. М.»

Она не стала кричать. Не стала будить Кайана. Просто сунула записку в карман передника и вышла на крыльцо.

Морган стоял у калитки. С маленьким мешком за плечом. И не мог сделать шаг. Просто стоял и смотрел на дорогу, уходящую в лес.

— Ты забыл попрощаться, — сказала Нора.

— Так легче.

— Легче кому? Тебе?

— Всем.

— Врёшь, — спокойно сказала Нора. — Садись за стол. Я заварю чай. Поговорим.

— Не о чем говорить.

— Есть. О том, почему ты всё ещё здесь. Если бы ты правда хотел уйти — ушёл бы ночью. А ты стоишь у калитки и ждёшь, чтобы тебя остановили.

Морган медленно повернулся. В его глазах была боль — острая, незаживающая.

— Я не знаю, как оставаться, — сказал он. — Я не умею быть... частью. Я всё время жду, что вы прогоните меня. Что скажете: «Мы ошиблись, уходи». И легче уйти самому, чем ждать, когда это скажете вы.

— Мы не скажем.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я старая, — усмехнулась Нора. — Я ждала, что жизнь прогонит меня. Что дети перестанут звонить. Что внуки забудут. А они не забыли. Потому что семья — это не когда тебя любят за что-то. Это когда любят просто так. Даже если ты чистишь картошку и пытаешься отравить всех борщом.

Морган выронил мешок. Сел прямо на траву у калитки. И заплакал — впервые за много лет. Не скрываясь, не стыдясь. Просто плакал, уткнувшись лицом в колени.

Нора села рядом. Положила руку ему на плечо. И молчала.

— Я не хочу быть один, — выдохнул он наконец. — Я так устал быть один.

— Так не будь.

Он поднял на неё заплаканные глаза.

— А если я снова сорвусь?

— Сорвёшься. Мы будем злиться. Потом простим. Потом ты снова сорвёшься. Это называется семья, Морган. Кто тебе сказал, что это легко?

Он не ответил. Но когда они вернулись в таверну, и Лотти, увидев его заплаканное лицо, молча поставила перед ним кружку чая, а Грета положила кусок пирога — Морган не ушёл.

И чай выпил. И пирог съел. И на следующий день не пытался сбежать.

Агате тогда было шесть. Она нашла Моргана на кухне ночью — он стоял у плиты и пытался испечь хлеб. У него ничего не получалось. Тесто было комковатым, хлеб оседал, а Морган смотрел на это с таким отчаянием, что девочка испугалась.

— Дядя Морган? — позвала она.

Он вздрогнул, обернулся. В глазах — паника.

— Не смотри. Это... это не...

— Хлеб, — закончила Агата. — Я вижу. Он некрасивый.

— Я знаю, — выдавил Морган.

Агата подошла ближе, встала на табуретку и посмотрела в духовку.

— Моя мама говорит, что главное в еде — не красота. Главное — для кого ты готовишь.

— А если не для кого?

— Тогда готовь для себя, — серьёзно сказала Агата. — Я так иногда делаю. Когда никто не видит. Пеку печенье и ем сама. И оно вкусное. Потому что я знаю, что я его люблю.

Морган смотрел на неё. На эту маленькую девочку с драконьими глазами, которая говорила о любви к себе так же просто, как о погоде.

— А как... как полюбить себя? — спросил он. — Если ты делал ужасные вещи? Если ты...

— Тогда сделай что-нибудь хорошее, — пожала плечами Агата. — Для кого-нибудь. Не для себя. А потом посмотри в зеркало. Если не захочется отводить глаза — значит, получилось.

Она слезла с табуретки и ушла спать, оставив Моргана одного на кухне с некрасивым, комковатым хлебом.

Хлеб он не выбросил. Съел. Весь. И на следующий день попросил Нору научить его печь пироги.

«Для других», — подумал он. — «Начну с этого».

Шли месяцы. Морган по-прежнему был неудобным — молчаливым, иногда резким, иногда слишком громким. Он не улыбался, когда на него смотрели, и до сих пор вздрагивал, если кто-то заходил к нему в комнату без стука.

Но он оставался. И это было главным.

Однажды вечером, когда Агата уже спала, а Грета в сотый раз перемывала посуду, Морган подошёл к Норе.

— Я хочу поблагодарить тебя, — сказал он. — Не умею. Но попробую.

— Попробуй, — усмехнулась Нора.

— Ты... — он запнулся, подбирая слова. — Ты не сдалась. Ты не испугалась. Ты пришла в мою пещеру с кастрюлей и сказала: «Ешь». И я поел. И я... я не знаю, что бы со мной было, если бы ты этого не сделала.

— Знаешь, — спокойно сказала Нора. — Ты бы сидел в пещере, чистил картошку и ненавидел весь мир. А теперь ты чистишь картошку здесь и иногда улыбаешься, когда никто не видит.

— Я не улыбаюсь, — буркнул Морган.

— Улыбаешься. Я видела. Третьего дня, когда Лотти уронила поднос.

— Это был нервный тик.

— Это была улыбка. Привыкай. Это войдёт в привычку.

Морган покачал головой. Но уголки его губ дрогнули.

— Ты... ты как мать, — сказал он вдруг. — Которой у меня никогда не было.

Нора помолчала. Посмотрела на него — на этого сломленного, неудобного, чужого человека, который стал почти родным.

— Я могу побыть твоей матерью, — сказала она. — Но учти: я буду заставлять тебя есть овощи и ворчать, если ты не моешь руки перед едой. И ещё — будешь чистить картошку каждый день. До конца жизни. Потому что у тебя хорошо получается.

— У меня не получается, — возразил Морган. — Кожура толстая, мякоти почти не остаётся.

— А ты тренируйся. — Нора встала. — Завтра в пять утра. На кухне. Грета покажет, как правильно. Не опоздаешь — получишь добавку борща.

Морган моргнул.

— Это... это приказ?

— Это приглашение. К столу. К жизни. К семье. — Она положила руку ему на плечо. — Выбирай сам. Но я надеюсь, что завтра в пять ты будешь на кухне.

Она ушла, оставив Моргана одного у камина. Он сидел, смотрел на огонь, и его лицо медленно менялось — не улыбка, нет. Что-то другое. Спокойствие. Как у человека, который наконец перестал ждать удара со всех сторон.

Он не знал, что будет завтра. Не знал, сможет ли удержаться. Не знал, не предадут ли его снова.

Но сегодня, впервые за много лет, он смотрел на огонь и не чувствовал холода. И это было больше, чем он смел надеяться.

А на кухне Грета, вытирая стол, буркнула Лотти:

— Этот тип будет завтра в пять утра? У него хоть совесть есть?

— Не знаю, — ответила Лотти, зевая. — Но если не придёт — я принесу ему чай сама. И пну. Ласково.

— Ласково пнуть — это оксюморон, — заметил Тобиас, проверяя замок на двери.