— Антон, — говорит она тихо, — Это самый лучший День Рождения в моей жизни.

Я удивлён. Хотел было возразить, но она продолжает:

— Потому что впервые я чувствую, что я — не одна. Что меня любят. Что обо мне заботятся. Не потому что обязаны. А просто так.

Она берёт мои руки снова. Тепло её пальцев проходит сквозь меня.

— Спасибо, — шепчет. — За то, что ты есть. За то, что разглядел меня. Не испугался. Не прошёл мимо. За то, что ты остался здесь, и теперь тебе приходится очень несладко. Я… очень тебя люблю.

Я стою, как пришибленный, держась за прутья, будто за неё. И знаю, что даже если бы сейчас не было торта и свечи, мое настроение бы все равно было праздничным.

Все не зря. Абсолютно все.

Иванка

Первая снежинка упала мне на щеку и сразу растаяла, оставив крошечную мокрую дорожку. Я подняла голову и увидела, как над плацем кружится тонкая белая пыль. Снег. Настоящий снег.

Он сразу таял на бетоне, оставляя небольшие пятна воды. Жаль, что тает, но даже если он не ляжет ковром, даже если через час не останется и следа — всё вокруг изменилось. Стало не таким серым. В воздухе пахло свежестью, будто кто-то открыл окно в другой мир.

Я стою, зябко кутаясь в тонкую куртку, и смотрю, как снежинки кружатся в свете прожекторов. Конец октября, слишком рано для снега даже для наших мест. Обычно он приходит позже — тяжёлый, мокрый, противный. А сегодня он лёгкий, тихий, почти волшебный.

В груди тепло. Мне кажется, что вместе с этими первыми снежинками на нас упала какая-то новая жизнь. Чуть более настоящая, чем та, в которой мы жили всё это время.

Последние дни в Клетке происходят странные вещи. Очень странные.

Геббельс исчезла. Игнат тоже. Нет злой старшей воспитательницы, которая обычно ходила по баракам, как цербер, ловя нас на каждой лишней минуте отдыха. Исчезли многие — воспитатели, охранники, те, кто создавал здесь фон вечного напряжения. Будто половину лагеря просто выключили.

Сначала мы не понимали, что происходит, ждали подвоха, но он до сих пор не случился.

Четвёртый день нас почти не контролируют. Никто не считает, сколько человек на плацу, никто не загоняет обратно на отработку, никто не обрывает крики в столовой, не следит за качеством выполнения работ или зарядки. А главное: больше никто не контролирует женскую и мужскую смену, мы снова перемешаны.

Пара оставшихся воспитателей выглядели так, словно сами не знали, что им делать, и даже немного нас побаивались. Они просто бродили где-то неподалёку, особо не вмешиваясь.

Атмосфера в спецшколе поменялась до неузнаваемости. Пропало привычное напряжение, когда каждую секунду ждёшь окрика или удара.

Сначала было даже страшно — так тихо и свободно было вокруг. А потом в Клетке начал появляться смех: сначала тихий, осторожный, а позже — радостный и громкий.

Мы на самовыгуле. Будто нас отпустили с короткого поводка и не спешили вернуть обратно.

Ах, как жаль, что Ворон не застал эти замечательные времена. Представляю, как классно мы бы провели время — наверняка снова бы полежали на крыше, наблюдая не за звёздами, а за спускающимися снежинками.

Но пока я не вижу даже Ворона.

Его нет уже два дня. Наше место за мужским бараком, между ельником и забором, пустует и, наверное, тоже скучает без наших поцелуев и смешков.

В воскресенье я прождала его зря — стояла около двух часов, даже замёрзла, а он так и не появился.

Зато к вечеру Башня принёс мне записку, которую его друзья передали из села. Настоящая экспресс-телеграмма!

Открывать было волнительно, но примерно такое объяснение я уже рисовала в своей голове.

Ворон упал с велосипеда — влетел в канаву на спуске к селу, растянул запястье. Теперь сидеть на велике он не может, да и работать тоже — лежит на больничном.

Написано коряво, левой рукой. Моё беспокойство только выросло.

Это не серьёзная травма, но даже такую ему получать никак нельзя. Антону платят каждый день — за смену. А значит, без работы — без денег. И зима на носу. Всё из-за меня...

Помимо безумной влюблённости, во мне есть ещё одно чувство, которое не даёт мне покоя. Вина.

Ворон мог бы жить другой жизнью. Лёгкой, нормальной. Уехать домой, где его ждали бы деньги, тепло, родители. Нормально учиться, встречаться с друзьями, заниматься чем хочет.

А вместо этого он остался здесь — в глухом селе, в холодной комнате у какой-то Елены, в дешёвой одежде, работая грузчиком за копейки. Только ради того, чтобы видеть меня. Чтобы стоять у забора и ждать. Чтобы приносить мне шоколадные батончики или фрукты.

Я понимаю, как много это значит. И как тяжело ему, даже если он никогда об этом не скажет.

Мне безумно дорого всё, что он делает. Каждая его жертва. Каждое его упрямое "я справлюсь".

Я люблю его за это ещё сильнее. Но в то же время я хочу, чтобы ему было хорошо, комфортно и спокойно.

Я не хочу быть причиной его бедности, холода, боли в растянутом запястье. И больше всего я боюсь, что однажды он устанет. Что пожалеет. Что захочет вернуться в ту лёгкую жизнь, которая ему по праву принадлежала.

Но пока я сижу здесь, а он там — где-то в селе, с перебинтованной рукой и пустыми карманами — я знаю одно:

Я никогда не позволю себе забыть, сколько он для меня сделал.

И если понадобится, я тоже сделаю для него что-то важное. И я уже примерно представляю, что.

Утро началось рутинно.

Мы высыпали на плац, как всегда — сонные, мятые, в тёплых куртках, по привычке сбиваясь в кучку около бараков. Было прохладно, воздух пах чем-то острым — смесью мокрого бетона и первых заморозков.

Воспитатели снова построили нас в шеренги. Строго, но без прежнего остервенения. Теперь всё выглядело как-то... формально. Механически.

Раньше над плацем обязательно звучал гимн, скрипучий и фальшивый из старых динамиков на столбах. Сегодня — тишина. Только ветер шуршал по пустым дорожкам и стучал в железную обшивку столовой.

Мы переглядывались, зевали, лениво разговаривали — пока воспитатели не вытянулись в струны. И мы за ними. Как дрессированные псы.

Из дверей учебного корпуса вышел мужчина.

Невысокий, плотный, с приятной внешностью — тёмные волосы, аккуратная стрижка, чистое серое пальто. Он шёл спокойно, без напускной строгости.

Остановился перед нами, положил руки за спину и оглядел плац взглядом, в котором, к удивлению, не было ни злости, ни презрения.

— Доброе утро, ребята, — сказал он. Голос был ровный, спокойный, почти дружелюбный.

Мы молчали, боясь шевельнуться.

Мужчина продолжил:

— Меня зовут Сергей Владимирович. Я буду временно исполнять обязанности директора вашего учреждения.

По рядам пробежал лёгкий шорох — кто-то передёрнул плечами, кто-то невольно переглянулся. Клетка без Геббельса. Невероятно.

— В ближайшие дни в школу прибудут новые воспитатели, — продолжил он. — Мы будем стараться наладить здесь порядок и нормальные условия. Я хочу установить с вами контакт. Я здесь человек новый и прошу отнестись ко мне с уважением и пониманием. Взамен обещаю относиться к вам так же. Если у кого-то есть вопросы или проблемы — моя дверь всегда открыта.