Грудь сжимает. Так сильно, что трудно дышать.

Я тоже думал об этом. Эта мысль крутится в голове с того самого дня, как нас разделили: устроить скандал, ударить кого-нибудь, хоть Игната, а еще лучше Геббельса, чтобы нас опять посадили туда, где можно хотя бы услышать ее голос. Но… Нет.

Я слишком хорошо помню, как Ива выглядела, когда её выводили из подвала: худая, с тенью под глазами, с пересохшими губами. И если тогда она смогла выжить и продержаться без еды пять суток, проверять, получится ли это сделать еще раз- я не могу. Башня сказал, что доставка временно приостановлена. До «стабилизации». А когда это случится — не знает никто. Значит, еды не будет. А без еды рисковать я не стану. Я ведь даже не мог ей помочь, не было возможности даже подойти к узкому окошку, торчавшему над землей, приложить к нему руку и сказать, что я здесь, жду ее и совсем скоро все будет хорошо. Геббельс словно озверела, в дни которое Ива и Петра провели в карцере нас шугали сильнее обычного, мы уже слышали ее гневную тираду про разделение и побег, но директриса не обломилась повторить это еще раз, специально для вышедших из подвала. Вышло даже более грозно. Я уже знал, что все будет по-другому и начинал сходить с ума, а Ива, там снизу, еще не знала, что нам закрутят болты так сильно.Так что, нет. Сейчас — нельзя. Слишком опасно. Я достаю бумагу, ручку и пишу медленно, продуманно. Сердцем, а не спешкой.

"Ива,

Ты даже не представляешь, как я хочу согласиться. Устроить что-то громкое, сумасшедшее, получить наш законный срок в темноте. Но… нельзя. Может быть позже, но не сейчас. Башня прижал хвост. Передачи временно не ходят. Мы не сможем подготовиться и взять с собой еду. А я не хочу снова видеть тебя ослабленной. Подожди немного. Мы придумаем что-то и расскажу тебе еще миллион разных фильмов. Я обещаю.

Утром проверь свой стол.

Я рядом."

Складываю аккуратно. Под столом в моей смене — всё та же жвачка. Креплю письмо снизу, прижимаю, чтобы держалось крепко. Сверху — её имя и стрелочка.

Завтра утром она сядет, как обычно. И, может, снова улыбнётся. Хоть чуть-чуть.

А пока — ночь. Я ложусь в койку и, закрыв глаза, представляю, как она читает моё письмо. И на этот раз засыпать не так тоскливо.

Иванка

Сначала я просто потерялась. Как будто что-то сломалось внутри. Дикий стресс, паника, руки дрожат, голова пустая. Я узнала, что значит метаться, оставаясь при этом стоять на месте, хваталась за мысли, как за спасательные круги, но все они тонули. Я приуныла, правда. Казалось, что всё — нет воздуха, нет смысла, нет выхода. А потом мне пришло письмо, и воздух в легких появился сам собой. Я немного успокоилась, расправила плечи и стала смотреть на все это, как на сложный этап, который обязательно однажды закончится. Главное, что Ворон пишет мне, значит, не потерял интерес и тоже обо мне думает. Честно говоря, я очень испугалась, что ожесточение правил Клетки сыграют со мной злую шутку и это станет причиной, которая разведет нас с Антоном, но судя по тому, что он решил не сдаваться, мои страхи были напрасными.

Мы не пишем друг другу длинные письма о любви, возможно, потому что боимся, что они случайно попадут не в те руки, возможно, потому что мы не такие романтичные люди. Но эти письма так много для меня значат, даже если на бумаге написано всего пару строк. Они как капли дождя на пересохшую землю. Слово за словом, строка за строкой — и что-то внутри сразу оживает. Меняется не просто атмосфера, меняется всё. Настроение. Взгляд. Уверенность в себе.

Вчера вместе с письмом Ворон прилепил к столу ромашку — сушёную, аккуратную, тоненькую. Она лежала внутри сложенного вчетверо листа, и когда я его развернула - будто вдохнула весну. Теперь весна во мне. Понятия не имею, где он ее взял, на территории цветы не растут. Наверно, опять что-то высмотрел через забор, у деревьев. Вспоминаю слова Геббельса, что забор под напряжением и становится страшно, насколько же отчаянный этот дурачок. Это безрассудно и глупо, а я улыбаюсь.

Хожу по коридорам и ловлю себя на том, что первый раз в жизни что-то напеваю. Хочется бежать, срываясь на бег, обнимать, целовать, прижиматься крепко, как будто всё сразу: тоска, ожидание и радость нашли выход. Девчонки смотрят на меня странно, кажется у них очень много вопросов, но на повестке обсуждение куда серьезней- на днях Геббельс едет на какое-то важное совещание, в город. Я делаю вид, что мне всё равно, но внутри пульс учащается. Мы ждем. Мы все ждем. Даже надзиратели, уверена, она и их задолбала. Но я жду — особенно.

***

День сегодня обычный, рутинный. Я крашу бордюры, закрашивая следы лета и пыльных ботинок тонким слоем свежей извести. Все девчонки стоят в ряд, внаклонку, в их руках кисти, надзиратели бродят туда-сюда, как грифы над падалью, только и ждут — оступись, оступись. Мы не разговариваем — не положено. Только обмен редкими взглядами, едва слышными перешептываниями, короткими усмешками и кивками.

Я все еще думаю о письмах. Внутри всё поет. Вчера Ворон приклеил к письму третью ромашку. Высохшую, хрупкую, но такую живую, как будто она ещё помнила, как тянулась к солнцу. Осень набирает обороты, солнца становится все меньше и меньше, только не у меня. Теперь у меня почти букет, из трех засушенных цветков, я прячу их в подкладке зимней куртки, висящий в шкафу. И жду, когда изменятся времена и Геббельс потеплеет.

А пока — работа. Краска пахнет густо, резко и приторно, ветер обдувает щёки, а руки уже свело от напряжения. Где-то за зданием слышны мужские голоса, смех, перекрикивания — парни красят фасад мужского корпуса. Мы не видим их, но слышим. Обидно, что им разговаривать разрешают и обстановка у них значительно веселей, а все потому что Игнат повез директрису в город, и им попалась слишком мягкая смена. Наши надзиратели стервы, как на подбор. Недовольные жизнью женщины, радующиеся, что можно отрываться на том, кто не может тебе ответить.

Каждый звук будто бьёт по груди. Хочется заглянуть за угол, хотя бы на миг. Вот что он сейчас делает? Раз у них там общественные гуляния, мог бы отпроситься в туалет и пройти мимо нас.

Вдруг слышу крик. Не один, не случайный, очень громкий и жуткий. Сначала одиночный, потом сразу несколько. И по ту сторону двора начинается паника. Девчонки напрягаются, выпрямляются, переглядываются. Воспитатели тоже хмуро косятся друг на друга. Кто-то орёт: «Задний двор! Быстро!» и тогда они рвутся с места, мгновенно забывая про нас. Мы, нарушая правила о том, что нам нельзя приближаться к парням, срываемся следом. Сейчас, явно не до инструкций, похоже, что-то случилось.

Пока идем быстрым и торопливым шагом, Петра спотыкается и валится на колени. Глухо хрюкает от удара. Хворь хватает её за локоть, Пчела — под мышки, поднимают вместе. Вот же неуклюжая! Несёмся дальше. В груди стучит сердце, как молотком в бочку. Лишь бы с Вороном все было в порядке…

Когда добегаем до мужского барака, перед глазами хаос. Толпа скомкалась у стены, кто-то кричит, кто-то матерится, кто-то держится за голову. На земле, рядом с ведром и раскатившимися кисточками, лежит Котелок. Он корчится, держится то за бок, то за ногу, лицо искажено болью. В глазах остальных ужас.

— Он с крыши упал! — орёт Чича. — Он тянулся на лестнице, хотел угол прокрасить, нога соскользнула!

Башню отправляют за доктором, громко и трехэтажным матом, чтобы бежал быстрее, взрослые суетятся, крутятся вокруг Котелка, пытаются его ощупать, а он визжит, как резанный, катается по грязной земле и скулит от боли. Оборачиваюсь на девчонок, на их лицах застыл немой ужас и шок, в стрессе даже забываю, что надо посмотреть по сторонам и найти среди этой толпы Ворона.

И в этот момент, кто-то резко тянет меня за куртку сзади. Быстро, бесцеремонно и очень решительно, от неожиданности теряюсь и едва не хлопаюсь на задницу, но остаюсь стоять на ногах, сдавая задом пару крупных шагов. Хлопок двери и я внутри слабо освещенного, прохладного тамбура мужского корпуса, слышу за стеной все тот же гул людей, но оборачиваюсь с улыбкой. Ворон. Похитил меня прямо под носом у воспитателей.