— Вот вы где! — говорит злобно. — Надеюсь, объяснение у вас будет лучше, чем спектакль наверху. Хотя, нет! Я ничего не хочу слышать! Антонова — карцер. Воронов — спать!

— Меня тоже отправьте в карцер! — кричу, не боясь никого разбудить, а Иву уже волокут по коридору к лестнице на первый этаж.

Она оборачивается на меня, в полумраке блестят её испуганные глаза, и я начинаю дёргаться ещё сильнее. Игнат оставляет на мне ещё несколько следов от своих кулаков и стискивает крепче, а Геббельс смотрит на это с каким-то необычайным удовольствием и злорадством. Старая сука!

В каждом корпусе всего два помещения с карцером. Один уже занят Петрой. Ива въедет во второй, и что бы я ни сделал — я уже не смогу оказаться за той стеной. Одна надежда — её бросят в комнату с водой и кроватью. Но еды у неё по-прежнему не будет, и я не знаю, как её передать.

Иванка

Меня швыряют в камеру, и дверь лязгает за спиной. Эта клетка просторнее, чем та, где меня держали раньше. Здесь ещё сильнее воняет сыростью, ржавчиной и чем-то гнилым. У стены — металлическая кровать, на ней валяется грязный матрац, его пятна расплылись по ткани хаотичным узором. На противоположной стене — раковина, из крана течёт тонкая струя воды, бесконечно капающая в стальной зев.

Я стою в темноте, вдыхаю эту вонь и думаю о Вороне. Здесь сидел он. Эта камера хорошо его помнит. Может, и он стоял вот так, прислушиваясь к стенам.

Подхожу ближе к сырой бетонной стене слева — той самой, где мы проделали дыру и наспех её замазали. Слышу, как за ней кто-то шевелится.

— Петра? — шепчу сначала. Потом громче: — Петра! Ты там?

Тишина. Я жду, затаив дыхание. Снова говорю:

— Это я. Ты слышишь?

Начинаю скрести замаскированное отверстие, под ногти тут же набивается толстый слой грязи. За стеной раздаётся приглушённый голос:

— Слышу…

— Где ты была? — спрашиваю, прижавшись к стене. — Почему ничего не сказала? Почему ушла из Клетки, одна, молча? Почему не забрала деньги?

За стеной снова тишина. Только капанье воды из моего крана и какие-то отдалённые шаги под потолком, над нашими головами. Я жду. Внутри нарастает холодная злость, не из-за того, что она исчезла, а из-за того, что ушла, не сказав ни слова.

— Петра… — шиплю злобно.

Она вздыхает. Тихо, будто ей стыдно.

— Я не хотела… — бормочет еле слышно. — Это всё случайно получилось.

— Что — случайно?

— Побег. Я не планировала. Я договорилась встретиться с Башней, он просил никому об этом не говорить. Пришла, а он начал меня уговаривать: что мне тут нечего делать, что за забором огромный мир, где можно отлично устроиться. Говорил, что у него есть знакомые, которые поселят меня на квартире. Торопил, даже не дал подумать. Ну, я и решила: была не была, в любом случае терять нечего. Меня вывез Кощей, он как раз привозил посылку, а Башня меня подсадил.

Ну какая же скотина! Знал, что я её ищу, и так и не признался! Я разочарованно мотаю головой и стискиваю челюсти.

— Они предложили мне работу, — продолжает она. — Ну, ты поняла, какую, да? Сначала хотела вернуться, забрать вещи, деньги. Попрощаться как-то. А потом подумала: зачем? Я же смогу ещё заработать, а вам пусть останется — тем более, денег было не так уж и много.

— Какая тебе работа, если ты беременна? — говорю недовольно.

— Чего? — удивляется Петра.

— Я всё знаю! И про беременность, и про Игната! Чем думает твоя тупая голова?

— Да не было беременности… Ложная тревога… — она мнётся за стеной. — Вот, я так и знала, что ты будешь меня ругать! Мне из-за этого ещё страшнее было возвращаться. Ты иногда бываешь хуже Геббельса, Ванька!

— Я ещё и виновата?! — воплю обиженно. — Да мы тут чуть с ума не сошли!

Мы замолкаем. Я немного успокаиваюсь. Главное — что эта дура жива и здорова, нет никакого ребёнка. Если директриса и Игнат кого-то прикончили, то по крайней мере, этот кто-то — не из наших.

— А дальше что? — спрашиваю сквозь дыру. — Почему ты опять оказалась здесь? Как тебя поймали?

— На квартиру пришли. Мы не знали, кто это. Открыли дверь — и всех арестовали, меня и ещё двух девчонок. Сначала я не признавалась, кто я и откуда, но они так давили, что пришлось рассказать. Менты Геббельсу позвонили, и вот я здесь. Мне кажется, теперь она меня сожрёт… Я отсюда, наверное, вообще не вылезу… Умру от голода и жажды…

— Не умрёшь, — отвечаю отстранённо. Помню, Антон собирался спрятать под матрасом картонную коробку с трубочкой из-под сока. Надо проверить.

— А ты как здесь? — спрашивает Петра. — Что опять натворила?

— Поговорить с тобой хотела, — говорю рассерженно.

Я не хочу признаваться, почему на самом деле попала в карцер. Только сейчас до меня доходит смысл происходящего. Остаться без еды на пять суток, которые мне, скорее всего, впаяют, — не страшно. Страшно то, что теперь, наверняка, закроют люки и вход на крышу. А значит, нашим с Вороном свиданиям пришёл конец.

Я опускаюсь на пол, прижимаюсь спиной к холодной стене и поднимаю голову к потолку. Воздух здесь такой тяжёлый, что невозможно дышать. Отчего-то сегодня в этих стенах мне намного грустнее, чем обычно, хотя на этот раз у меня даже есть кровать и вода.

Я думаю о нём. Мы выживали здесь вместе, говорили сквозь щели. Он учил меня слушать тишину, мечтать, фантазировать, видеть больше, чем дают глазам.

Без него здесь всё другое.

Без него — холоднее.

***

Пять суток в бетонной коробке. Ни еды, ни света, ни счёта времени — только тонкая струйка воды из крана, воняющая болотом и металлом, и чужой голос за стенкой, цепляющий за реальность.

Петра была рядом, хоть и за перегородкой. Мы говорили. Говорили всё, что только могли. Про старые байки, про тех, кого ненавидим, про тех, кого когда-то любили. Я рассказывала ей сказки, которые помнила из детства, она — придумывала дурацкие загадки, от которых я только закатывала глаза. Иногда мы просто молчали. Долго. Но всё равно были вместе.

Я нашла под матрасом коробку с трубочкой — нычка Антона. Через крошечную дырку в стене я передавала её Петре. Кожа стала сухой, как пергамент, глаза стеклянными. Мы почти не спали, и если и засыпали, то на несколько часов. На пятый день, когда я уже не верила, что он когда-нибудь закончится, заскрежетал засов.

— Встать, выход.

Ноги не слушались. Тело было ватным, тяжёлым, будто внутри меня растворился скелет. Я встала только потому, что Петра где-то с другой стороны тоже поднималась. Мы держались друг за друга даже сквозь стены. А потом и по-настоящему.

Нас вывели на школьный плац. Воздух резанул лёгкие, как лёд, свет ударил в глаза, и я зажмурилась, ослепнув на пару секунд. Колени дрожали, спина не распрямлялась. Я стояла, как на ветру, которого не было, вся серая, как тень.

И тогда я его увидела. Он стоял в толпе, чуть сбоку, и смотрел прямо на меня.

Мой Ворон. Глаза — темные, как ночь, в которой я столько раз звала его шёпотом. Он выглядел так, будто не дышал всё это время, пока я была внутри. Взгляд острый, как лезвие, но за ним я видела панику. Тихую, настоящую. Паника не за себя, за меня.

Я сделала шаг, один — еле удержалась на ногах. Он шагнул вперёд едва заметно, будто не смел, но был готов подхватить, если я упаду. И я знала, подхватил бы. Мы не говорили. Не имели права, всё было понятно без слов.

Из дверей учебного корпуса выходит Геббельс, холодная и жесткая , как металл. В своём дурацком сером костюме, с высоко поднятым подбородком и глазами, в которых нет ничего, кроме ненависти.

— Построение! — её голос разрывает утренний воздух. Резкий, громкий, как выстрел. — Немедленно!

Мы выстраиваемся, Петра опирается на меня, я на Петру. Обе качаемся, но держимся друг за друга.

— Поздравляю, вы доигрались, — говорит она, пройдясь вдоль строя, будто проверяя мясо перед бойней. — Вы, совсем обнаглели! Но с этим будет покончено. С сегодняшнего дня у нас начинается новая жизнь.