Он остановился, давая нам время переварить его слова.

— И отдельная просьба: пока штат укомплектован не полностью, воспитателям тяжело следить за порядком и безопасностью. Было бы хорошо, если старшие воспитанники помогли бы с организацией учебного процесса и дежурством в столовой.

Желаю всем хорошего дня.

Он повернулся и спокойно ушёл обратно в здание.

Мы стояли ещё какое-то время, не зная, что делать.

Впервые за долгое время никто не орал на нас, не толкал, не приказывал быстро разбегаться.

Словно в Клетке кто-то выдернул старый, заржавевший механизм и поставил на его место другой — пока неизвестный, подозрительный.

Я смотрела ему вслед и чувствовала, как где-то внутри осторожно пробивается что-то новое. Надежда. Очень маленькая, едва заметная. Но живая.

День прошёл удивительно спокойно.

Без воплей, без бессмысленных построений, без вечной беготни туда-сюда. Всё шло своим чередом: уроки, обед, час на улице — и никто не сорвался на крик. Даже воспитатели, что остались, словно боялись нарушить хрупкую тишину.

В установленный Геббельсом час я снова пошла к нашему месту за мужским бараком. Деревья, тонкий слой инея на ветках, хруст под ногами... Но за забором — пусто. Ворона не было.

Значит, рука всё ещё болит. Значит, он не может добраться сюда.

Я остановилась, обняла себя за плечи и стояла так минут пятнадцать, вглядываясь в лес, словно надеясь, что он всё-таки появится из-за елей. Но нет.

Я скучаю по нему так сильно. И волнуюсь за его здоровье.

На обратном пути, пока я шла, опустив голову и разглядывая собственные ботинки, я буквально лоб в лоб столкнулась с новым директором.

Я вздрогнула, замерла на месте, как мышь перед удавом. Внутри всё сжалось от страха: вот сейчас заорёт, спросит, почему я не в бараке, почему шатаюсь одна... И я опять нарвусь на выговор или какую-нибудь идиотскую кару.

Но он просто остановился, посмотрел на меня спокойным взглядом — и... кивнул.

А потом ещё и улыбнулся. Ненавязчиво, тепло, как будто ничего страшного не произошло.

Я остолбенела, не зная, что делать, а он, как ни в чём не бывало, пошёл дальше своей дорогой.

Я стояла на месте ещё долго, глядя ему вслед.

Нас запугали до такой степени, что нам даже страшно просто передвигаться по лагерю.

Неужели всё изменится?

Как же хочется поскорее увидеть Антона, чтобы обо всём ему рассказать.

Ворон

Всё утро я лежал на продавленном диване, упершись пяткой в подлокотник. С улицы тянуло сыростью и дымом: в селе начали топить печи. В комнате было прохладно, и я натянул на себя старый плед с оленями, который Елена нашла где-то в пыльной кладовке.

На столе остался недоеденный пирог. Я отломил кусок — крошки посыпались на колени. Вкусный. С вишней и какой-то странной приправой, но вкусный. Елена старалась как могла, хоть денег я ей сейчас отдать не мог ни копейки. Хотела накормить, будто это хоть что-то меняет. Хоть чуть-чуть легче.

Запястье почти не болело. Только ноющая тяжесть, когда сгибаешь кисть резко. Вчера я попробовал снова покатить велик — не вышло. Далеко не доеду, особенно по ухабам. Да и что я там сделаю с одной рукой — разве что еще раз навернусь в канаву.

Я скучал. Так скучал по Иве, что аж зубы сводило. Будто часть меня осталась там, за забором. И тянула обратно. Но ничего, мне уже лучше, со дня на день увидимся.

Я отломил ещё кусок пирога, когда завибрировал телефон. Я вздрогнул, чуть не уронив и пирог, и сам телефон на пол. Кто бы это? Отец, кто же еще. Пацаны как-то быстро про меня забыли.

Я глухо вздохнул и ответил.

— Да.

— Антон, привет. Как дела? Как рука? — голос отца был спокойным, даже каким-то отстранённым.

— Уже лучше, — буркнул я. — Через пару дней снова смогу работать.

— Это хорошо, — короткая пауза. Потом отец заговорил быстрее, как будто торопился всё выговорить: — Слушай. Есть новости по твоей Клетке.

Я сжал телефон крепче.

— Какие?

— Проверка началась. Директора прижали, дает показания. Но в своих словах очень острожна, лишнего не говорит. То, что вытаскивали в одеяле, скорее всего, стройматериалы.

— Чего? — я моргнул.

— Линолеум, ковролин, какие-то доски. По документам всё это доставили в лагерь, а на деле — сам понимаешь, сперли. Всё украли и увезли.

— И что будет дальше? — спросил я.

— Пока официально вменяют только растрату и воровство.

Он замолчал на секунду, будто собираясь с мыслями.

— По поводу остального— пока ничего, надо копать.

— Что значит — ничего? — я почти вскочил с дивана, забыв про руку. — Они же изверги. Хрен с ним, с линолеумом!

— Я знаю, Антон. — Голос отца стал тяжёлым. — Я в курсе. Так просто это не делается. Следователи должны приехать отдельно. Будут опрашивать детей. По одному. Главное, чтобы никто не спасовал и не испугался, надо рассказывать все, как есть.

Я молчал. Невозможно было уместить всё это в голове. Стройматериалы, проверки, расследования...

— Не так быстро сын. Главное, что этот клубок подцепили, так и раскрутят потихоньку, — сказал отец, уже тише. — Скоро начнётся заваруха. Но, может быть, хоть теперь всё получится. Я держу связь с местным следователем.

Я не ответил. Только глядел в окно, на мутное серое небо. Телефон в руке стал тяжёлым. Я выключил его, сунул под подушку, сел, подтянув колени к груди.

Не известно на сколько это затянется, а надо как-то жить дальше. Придумать что-то. Деньги почти кончились. Велосипед был ещё цел, но с моей рукой я не могу на нём далеко уехать. Работать пока тоже не могу. Остаться в комнате и сидеть? Смотреть в потолок?

Нет.

Надо выбираться. Хотя бы дойти до неё. Хоть одним крылом — но добраться.

Я встал и подошёл к окну. За околицей начинался лес, а где-то там, за километрами бетона, была она.

И ради неё надо поправляться быстрее.

Всё решилось как-то само собой.

Я просидел у окна минут десять, глядя в серую пустоту, а потом натянул на себя куртку, замотал шею шарфом и вышел. Велосипед я брать не стал — смысла не было: одна рука не работает как надо, на кочках свалюсь снова. Пешком. Только так.

Шаг первый — к широкой дороге, через село. Потом через лес. Потом вдоль старой проселочной тропки, до забора Клетки. Пахло мокрыми листьями и дымом. Под ногами хлюпала грязь, где-то далеко стучал молоток — видно, кто-то чинил крышу перед зимой. Солнца почти не было, только серое мутное небо, из которого капало что-то мелкое, будто бы дождь с намёком на снег.

Шел медленно. Рука ныла, как старый гвоздь в стене, но я старался не обращать внимания. Главное — идти.

Денег в карманах не было. Ни копейки.

Через сорок минут я вышел к опушке. Издали видно лагерь — плоские крыши бараков, голые деревья вокруг, кусок старого бетонного забора. И пустой плац. Я замер. Сердце забилось чаще. Не было ни привычного лая охраны, ни криков. Даже надзирателей почти не видно.