Глухая тишина. Даже птицы на деревьях будто затихли.

— Во-первых: теперь мальчики и девочки не имеют права контактировать друг с другом. Никак! Совсем! Ни слова, ни взгляда, ни намёка. Отныне вы учитесь в разные смены. Принимаете пищу — в разное время. Пересекаться — запрещено.

Шепот пронёсся по рядам, как тонкая, сдерживаемая волна паники. Кто-то вскинул глаза, кто-то — наоборот, опустил голову. Я, затаив дыхание, поворачиваю голову чуть вбок и прогибаюсь вперед — достаточно, чтобы увидеть Антона

Он стоит далеко от меня, я не могу дотронуться до него, но вижу его глаза. В них то же, что у меня внутри: страх. Не за себя. За нас. За то, что теперь нам просто могут не дать быть рядом.

— Во-вторых, — продолжает она, — если кто-то ещё решит поиграть в побег — всё просто, вас ждет автоматический перевод в колонию для несовершеннолетних. Там вы быстро научитесь дисциплине. А чтобы не было лишних желаний — по периметру в ближайшие дни начнут пускать ток по колючей проволоке. Не смертельный, но очень запоминающийся. А может и смертельный, будем знать, после того, как объявится первый смельчак…

Холод пробегает по коже. Даже солнце вдруг кажется ледяным. Воздух вокруг как перед грозой, хрупкий и наполненный электричеством.

— Всё ясно? — тишина. Она улыбается, сухо, беззубо. — Тогда доброго вам дня, дети.

Она разворачивается и уходит, её галоши скребут по асфальту, а вслед за этим мерзким звуком из колонок звучит гимн, оповещая, что в нашем заведении наступил новый день.

Я не дышу. Только смотрю на Ворона сквозь шеренгу. Сквозь чужие плечи и лица. Он смотрит на меня. Мы ничего не говорим. Мы даже не двигаемся.

Но в этом взгляде вся наша обречённость. И вопрос, на который нет ответа: А что теперь?

Ворон

Прошло три дня. Три долгих, одинаковых дня с момента, как нас разделили.

Теперь мы два разных мира.

Девчонки на прогулку выходят утром, парни — перед отбоем. Даже в столовой теперь висят таблички, написанные маркером, как в дурацких отелях: "смена А", "смена Б". Только это не отпуск, это тюрьма, где мне запретили даже смотреть на неё.

Я больше не вижу Иву.

Иногда, если повезёт, можно услышать ее голос. Только отрывками — ворчанье, команда, окрик. Один раз я различил, как она кому-то сказала «отстань». Этот звук врезался в меня, как крюк в кожу. Родной. Живой. Настоящий.

А ещё — когда идёт строй. Девчонки возвращаются с учёбы, и мы стоим в ряд, ждём своей очереди выйти. Если сильно наклонить голову, будто просто поправляешь шнурки, можно увидеть краем глаза её спину. Или волосы. Или как она ведёт плечом, будто не выспалась. Хотя, теперь по ночам должна спать, ходить больше некуда. Иногда я даже думаю, что она чувствует, как я на нее смотрю. И идёт чуть медленнее.

Башне всё равно. Он всё такой же — полусонный, заторможенный, с неизменной спичкой в зубах. Чича смеётся с остальными пацанами, собирает сплетни и стреляет сигареты и деньги, у этого чувака вообще все прекрасно. А у меня внутри всё наоборот. Мне хреново.

Люки на крышу закрыты. Туда теперь не попасть, нас отслеживают, наблюдают намного внимательнее обычного. Котелок говорил, что даже замки на всякий случай сменили. Свобода, которой почти не было, исчезла окончательно. А с ней и Ива.

Я скучаю. Не просто по разговорам, по ней самой. По её лицу, по тому, как она хмурится, когда думает. По тому, как она ругается, по её рукам, голосу, даже по тому, как она упрямо отводит взгляд, когда смущается. Мне хочется дотронуться. Просто ладонью к щеке.

Просто почувствовать, что она рядом, не сквозь бетон, не сквозь щель в стене, а по-настоящему. Хочется поцеловать её.

Не так, как в первый раз, с осторожностью и удивлением, а будто всё это время я молчал, держал всё в себе, и теперь могу выдохнуть.

Но вместо этого — день за днём. Строй за строем. Я — в одной стороне. Она — в другой.

И мы только всматриваемся и прислушиваемся.

Тайком, будто нам даже это уже не положено.

***

Сегодня я просыпаюсь, и в груди не только привычная тяжесть, но и странная решимость. Как будто внутри что-то щёлкнуло, не хочу больше просто ждать, не могу. Мне нужно хотя бы попытаться быть ближе к ней. Хоть чуть-чуть, хоть через бумагу.

Я сажусь на край койки, прислоняясь спиной к стене, достаю из полки обрывок тетрадного листа и ручку. Бумага немного мятая, чернила плохо ложатся, но мне плевать. Пишу первое, что идет в голову, долго не думаю.

«Ива.

Пожалуйста, не расстраивайся. Всё это не навсегда. Мы обязательно что-нибудь придумаем.

Я скучаю. Очень.

И в следующий раз поцелую тебя с запасом, чтобы впечатлений хватило до конца этой идиотской черной полосы. Ты держись. А я рядом. Пусть даже тебя убеждают, что нет, я все равно рядом. Всегда.»

Я перечитываю, потом аккуратно складываю лист вчетверо и достаю жвачку, которую прятал «на сладкое». Осталось только прилепить письмо под стол, девчонки завтракают после нас, я уже знаю, где сидит Антонова, пару раз видел через окно, она всегда садилась с краю, рядом с Хворью и Петрой. Закрепляю его без проблем, а вот следующий этап проходит довольно напряженно, очень долго жду перед тем, как надзиратели отвернут головы, потом быстро и криво ширкаю синей ручкой у угла столешницы, пишу её имя: "ИВА", и рисую стрелочку, как в квестах, чтобы знала, куда смотреть. В животе крутит, как будто я опять в детском саду, и это не письмо, а записка с вопросом «будешь со мной дружить?». Но внутри греет. Я что-то сделал. Хотя бы что-то.

Следующей операцией была слежка под прикрытием, я не мог посмотреть сам, нашла ли Ива письмо, отправил проследить за этим Котелка. К мелким надзиратели относятся лояльнее, если в свободное время они куда-то скачут по плацу, их не гонят в здание, как нас, тумаками. За две сигареты он пообещал не задавать лишних вопросов, а еще за одну, деликатно промолчал, пока Чича и Башня были рядом, а когда они отошли в сторону, сообщил, что видел, как Иванка нашла письмо, читать не стала, сразу спрятала его за пояс брюк и продолжила трескать кашу. В груди появился странный свет, не яркий и ослепительный, а тот, который греет изнутри.

В животе продолжает трепетать весь вечер. Я стараюсь не подавать виду, когда нас ведут в столовую. Иду в строю, как все, смотрю в землю, будто у меня нет ни мыслей, ни планов, ни сердца. Но сердце есть, оно колотится, как будто я снова на крыше с открытым люком и в зубах сигарета, а подо мной вся школа.

Я волнуюсь. Написала ли она…

Сажусь за стол. Не торопясь. Наклоняюсь, будто уронил вилку. Щупаю рукой снизу — есть. Приклеено. Быстро отлепляю, прячу в карман, даже не разворачиваю сразу. Жду, пока мы поедим, пока всех построят обратно. А потом, когда мы проходим мимо туалетов, немного замедляю шаг, сразу сталкиваюсь взглядом с воспитателем, киваю на дверь, и когда он ободрительно машет головой, захожу внутрь и закрываю за собой дверь. Я не знаю ее почерк, но точно чувствую, что это она.

" Очень скучаю. А еще я отвыкла спать и теперь у меня постоянная бессонница. Все время думаю, что ты сейчас делаешь и вспоминаю фильмы, которые ты мне пересказывал. Не хочешь рассказать еще парочку? Может, рискнём? Что-нибудь натворим и нас снова упекут в карцер.

Я согласна на бетон, на вонь, на холодный пол. Оказалось, что я очень люблю кинематограф. Решайся, только надо договориться заранее, чтобы я не сидела там одна. Ива."