Он хватает меня за лицо и целует. Губы жадные, жаркие, нетерпеливые, язык ищет моего, и мир исчезает. Всё исчезает. Только мы. Только его руки и дыхание. Как же я скучала! Я знаю, что это продлится совсем недолго, максимум пару минут, или того меньше, и хочу запомнить и насладиться каждой секундой и каждым его движением. Антон тоже будто пытается вложить в наш поцелуй все неслучившиеся, и старается наверстать упущенное. Звуки за стеной становятся немного тише, но пока не паникую. Мне нужно еще хотя бы пару секунд.

— С Котелком ведь все в порядке? — шепчу в его губы, отрываясь всего на миллиметр.

— Естественно, — шепчет в ответ, — Не торопись, он сейчас на второй заход пойдет и станет орать, что у него сломан позвоночник!

— Ты- гений! — я тихо смеюсь и опять его целую.

— В следующий раз нужно будет придумывать что-то новое, — Ворон нежно касается моих губ, — Что-то он долго… Не слышу воя, лучше иди…

Он отрывается от меня, я тяжело вздыхаю, чмокаю его еще раз, хмурю брови и выпячиваю губу, Ворон улыбается мне, но не дает на него наглядеться, тут же выпихивает меня из тамбура на улицу. Всё происходит так быстро, во мне жар, как будто пламя расплескалось под кожей.

Я возвращаюсь в толпу, пытаюсь не выдать своего раскрасневшегося лица и счастливого взгляда, прячусь под волосами и кошусь на дверь, из которой только что вышла. Но она не открывается, буквально через минуту вижу, как Ворон выходит с другой стороны из-за угла, обойдя мужской корпус и встает к своим. Его взгляд медленно курсирует, то на меня, то на умирающего Котелка, который точно достоин Оскара. Антон поджимает губы, так же, как и я, но это выходит только если очень сильно их напрягать. Шоу длится еще минут пятнадцать, когда доктор ощупывает Котелка, его осторожно сгружают на носилки и несут к выходу, у ребенка сегодня будет праздник, съездит в поселок, на рентген. Воспитатели вспоминают, что мы перетасованы, снова смотрят на нас недобро и гаркают, чтобы мы расходились по своим местам и продолжали работу. Я специально иду в обход, чтобы еще раз пройти мимо Ворона, поравнявшись, я задеваю его плечом, а он бегло проводит пальцем по моей ладони со шрамами от колючей проволоки и убирает свою руку. Напротив меня- никого, поэтому сейчас можно улыбнуться. Широко и от всей души. За моей спиной все еще не прекращается суматоха, девчонки взволнованно обсуждают судьбу Котелка, а у меня внутри — ромашки и весна.

Ворон

Когда Котелок рухнул на землю, я смотрел на него и не моргал. Он всё сделал точно — хватка за бок, перекошенное лицо, судороги. Почти убедительно. Может, даже слишком. Несколько секунд назад мы ещё хихикали наверху, пока он рисовал дурацкого петуха на фасаде. Теперь он в центре бурной паники.

Я стоял у стены, не двигаясь, но ждал её. Тянул пальцами воздух, угадывая, где она появится. И когда она оказалась внутри всё произошло само. Как будто внутри меня что-то сорвалось с цепи. Её губы, дыхание, взгляд — всё было моё, и на секунду этот чёртов мир перестал существовать. Потом я выпихнул её назад, потому что иначе… иначе мы бы не остановились. А нельзя.

Следующие дни в Клетке похожи на все предыдущие. Я получаю письма от Ивы — короткие, но такие острые и живые. От последнего я был в полном восторге, Антонова написала, что много обо мне думает, практически все время, и это было так естественно и прямо, без девичьей кокетливости, что она не такая, и вообще, я ей не особо-то и нужен. Я чувствую, что нужен и хочу об этом знать. Сегодня письмо было не обычным, к стандартной исписанной половинке тетрадного листа прилагался маленький рисунок- две птички на решётке. Одна летит, вторая жмётся к прутьям, вытягивая шею. Над ними — солнце, нарисованное одной линией. Её подпись: "пока только воображаемое. Но скоро настоящее."

Я глажу пальцем по бумаге, как по её щеке. В голове шумит кровь. Я улыбаюсь. По-настоящему. Не криво, не в притворной гримасе. Я чувствую, как этот маленький листок делает меня больше. Сильнее. Глупее, может. Но счастливее точно.

Комната темнеет быстро, как будто даже солнце спешит оставить нас одних в этих стенах. По корпусу уже разносится крик дежурного: "Готовьтесь ко сну!" Я сижу на койке, привалившись к стене, сегодня мы страшно задолбались и я без сил. Котелок храпит, как паровоз, а Чича вырубился лицом в подушку, раскинув руки. Тишина ползёт по комнате, как тёплый дым, и я почти начинаю проваливаться в полусон, когда слышу:

— Ворон.

Шёпот. Еле различимый. Поворачиваю голову. Башня. Сидит на своей койке, не глядит на меня, будто просто разговаривает сам с собой, губами в темноту.

— Что?

— Я знаю, как вы можете встретиться с ней ещё раз.

У меня внутри всё будто подвешивается. Сердце делает паузу.

Но я хмурюсь, откидываюсь назад, делаю голос безразличным:

— С кем?

— Ну брось. Не строй из себя идиота. С Салтычихой… В смысле, с Иванкой, с кем же ещё. Тут только слепой не заметит.

— У меня с ней ничего нет, — отвечаю быстро. Слишком быстро.

— Угу. — Башня усмехается. — Вот и хорошо. Тогда тебе не интересно будет узнать, что охранник сегодня ночью — тот, что берёт.

— Берёт что? — бурчу я, уже зная ответ.

— Деньги. За посылки. За то, что не видит и не слышит, как подъезжает машина, — он делает паузу. — Или за свидание.

Я не отвечаю. Он ждет.

Потом добавляет, чуть мягче:

— Ну, если тебя это не интересует, тогда…

— Почему ты мне это рассказываешь? — перебиваю я.

— У меня тоже есть свой интерес. Если все срастется, не забудь отблагодарить. Надеюсь, понимаешь «как»…

— Хорошо. — говорю уверенно. — Слушай, а зачем тебе деньги? Я не видел, чтобы ты себе что-то покупал, хотя бабки у тебя точно водятся.

В комнате чувствуется напряжение, даже не глядя.

— Он заступает сегодня ночью, на сутки. Подойди к нему завтра, после вечерней поверки. Только не в лоб. Скажи, что есть “вопрос”. Он поймёт. Предложи цену — не меньше пятихатки. Лучше косарь. Попросись погулять минут на десять. А Салтычиха пусть в пустую угловую чешет, там окно открывается, внутрь через решетки не пролезешь, но руки просунуть можно, - немного смущенно произносит Башня.

Я сижу, впитывая каждое слово. Голова гудит. Это риск. Это слишком большой риск. Но я попробую.

— Спасибо, — я выдыхаю.

— Мне не надо “спасибо”. Мне нужно, чтобы ты не облажался. И чтобы никто не знал, откуда ветер. Особенно охрана.

— Я понял.

Башня ложится. Накрывается одеялом до подбородка.

— Спи давай, Ромео. Завтра будет жарко.

А я лежу, глядя в потолок. И уже считаю часы. Минуты. Удары сердца.

У нас будет еще один шанс.

***

Всё идёт по плану. Даже слишком гладко, и от этого внутри только тревожнее. В утреннем письме написал обо всем Иве, в вечернем- получил ее подтверждение о том, что она придет. После вечерней поверки я отхожу в сторону, будто по нужде, подхожу к нему — к “тому самому”. Он стоит в проходе перед открытой входной дверью, курит, щурит глаза и выдувает дым на улицу. Ему осталось буквально пару затяжек, перед тем, как он закроет эту дверь на ключ.

— Вопрос, — бросаю тихо.

Он не поворачивается, только кивает едва заметно.

— Погулять хочу, минут десять. — Я кладу в его ладонь сложенную купюру. Он смотрит на неё, потом на меня, коротко:

— Пять минут.