Потом я подошла к Хвори и, не спрашивая, плюхнулась к ней на кровать, вытянулась поперёк и засмеялась. Не над чем-то конкретным. Просто от того, что снова могла смеяться.

— Совсем уже, — пробурчала Хворь, но не прогнала.

Я села, достала из тумбочки своё не съеденное печенье, и с аппетитом съела всё до последнего кусочка. Даже крошки с ладони.

— Нам нужен Твикс. Срочно, — сказала я. — Кто из мелких может сгонять на плац? Парни гуляют перед отбоем. Пусть передадут Башне. Но не один, а лучше сразу три.

— Ну ты и взялась. То в слёзы, то в обжорство, — покачала головой Петра, но уже улыбалась.

Я улеглась под одеяло Хвори. Холодное, как всегда, но это больше меня не тревожило. Сердце билось ровно. Голова пустая и лёгкая. Комната казалась не такой серой. А Клетка — не такой мрачной. Никаких объяснений. Никаких признаний. Я ничего не рассказала девчонкам. Пусть думают, что просто настроение выровнялось, а улыбаюсь как дура— я просто так!

Главное, у меня снова была надежда. Ворон переживает обо мне. Он скучает, он любит меня. А остальное- не важно.

Ворон

Я лежал в этой стерильной, слишком белой палате уже неделю. Думал, что сойду с ума на третий день, но оказалось — можно сойти с ума и на седьмой. Вокруг — тишина, редкие шаги медсестры за дверью, булькающие звуки капельницы, а внутри — только мысли о ней.

Мы не поехали в Москву. Отец испугался. Или, как он сказал, «решил не дергать организм». Мы остались в районном центре, в платном отделении, где даже одеяла пахли хлоркой и день стоил столько, сколько стоил бы в хорошей клинике в Москве. Видимо, у отца проснулась совесть. Мы ничего не обсуждаем, я с ним в контрах и не говорю ему ни слова, отвергаю принесенные фрукты и не беру в руки мой телефон, который он мне вернул. Не считая единственный звонка Иве, что мне позволили сделать.

Мне говорили, что стало лучше. По снимкам — затемнения в лёгких начали уходить, температура уже несколько дней держалась нормальной. Даже еда перестала казаться безвкусной. Но мне было всё равно. Я ел автоматически, пил таблетки, кивал врачам, недовольно смотрел на отца, когда он заходил, и ни о чём не спрашивал. Он тоже особо не говорил. Иногда садился на край кровати, смотрел в окно, а потом уходил.

Все эти дни я думал только о ней. Как она там. Что с ней. В голове бесконечно крутились воспоминания — ее лицо, когда она смеялась, ее глаза, когда она злилась, ее голос. Особенно — голос.

Ее образ постоянно смешивался с тревогой. А если она опять в карцере? За что-нибудь. Там же холодно. Не так, когда я попал туда впервые, вместе с осенью пришли серьезные холода, и мое воспаление легких тому подтверждение. Если она окажется там еще раз, ей некому будет передать еду и воду. Я это знаю. Она не должна туда попасть, ни при каких обстоятельствах. Я же обещал. Обещал, что всё будет иначе.

А сам лежу тут, как овощ. Дни идут. Я выздоравливаю, ничего не делаю и страшно от этого мучаюсь.

На восьмой день я проснулся раньше капельницы. За окном было ещё темно. Пульс бился где-то в горле. Я сел. Скинул одеяло. На цыпочках подошёл к двери, открыл — коридор пустой. Палаты ещё спали. Решение было принято так тихо, что даже не почувствовал, как оно выросло внутри. Я не мог больше ждать.

Я сбегу.

Не знаю как. Не знаю куда. Но я должен быть рядом. Я не хочу домой. Если меня так плющит, когда между нами всего сто километров, что будет когда будет несколько тысяч? Как я ей скажу: дорогая, ты пока поешь перловку и подмети дворы, я допью свой смузи, сидя в массажном кресле у окна, с видом на Храм Василя Блаженного, и начну думать, как тебя от туда доставать… Не, надо валить…

***

Я крадусь по коридору, стараясь не издавать ни звука и сжимаю в руке телефон. Вокруг темно, только тусклые лампы на потолке мигают в дежурном режиме. Каблуки медсестры щёлкают где-то в другом крыле, но сюда она, вроде, не идёт. Я почти у выхода. Тихо приоткрываю стеклянную дверь — улица. Резкий холод бьёт в лицо, как плетью. Асфальт мокрый, сырой. Тени деревьев на заборах. Дыхание вырывается облаками. У меня всё ещё лёгкое шуршание в груди, иногда кашель, но я сдерживаюсь. Становится хуже с каждым шагом — не по духу, по телу. Холод обжигает ноги, я в тапках. Куртки нет, руки дрожат. Я тупо стою у забора, как идиот, и понимаю, что если пойду сейчас — не дойду. Не продержусь. Меня просто развернёт, замороженного, на полпути. Рывком разворачиваюсь обратно. Обратно в корпус. Но не в палату, в небольшой закуток, который я приглядел, пока шарахался по больнице. Я видел как там переодеваются водители скорой. Пролезаю между ящиками, открываю одну из дверей. Мрак. Но внутри пахнет парами, дезинфекцией и чем-то человеческим. Нахожу бушлаты. Мятые, тяжёлые, пахнут чужими телами. Один — яркий, синий, с надписью «СКОРАЯ ПОМОЩЬ». Смешно. Мне подходит. Я надеваю его. Рукав немного короткий, на груди пятно — плевать. Шарю глазами по полу, вижу черные бурки. На вид— казенные. Берем! Батя заплатит. Пусть вычитает из совести.

Теперь снова на улицу. Ухожу через боковой проход, что ведёт к дворам. Позади слышен вой машины, кто-то громко хлопает дверью, но я исчезаю среди гаражей.

Город полусонный. Оранжевый свет фонарей едва скользит по асфальту. Сумки, редкие прохожие, воняет выхлопами. Я иду. Выхожу на первую широкую улицу. Пытаюсь сориентироваться. Сердце гремит в груди, ноги ноют от слабости, но мне всё равно. Я иду к ней.

Останавливаю мужика, который тащит пакеты. Он смотрит на меня, как на сумасшедшего.

— Извините... вы не знаете, в какую сторону идти к... исправительной школе? Закрытой. Спецучилище. Которое в лесу…

Он смотрит на меня задумчиво, потом показывает рукой.

— По трассе, вон за мостом направо. Потом прямо, километров восемьдесят. Пешком не дойдёшь, если повезёт — кто подкинет.

— Спасибо.

Я иду. Плечи ссутулились, руки в карманах бушлата. Он слишком большой, но держит тепло. На трассе шумно, мимо пролетают фуры, легковушки, чёрные силуэты автобусов. Я машу — никто не тормозит.

Иду. Шаг за шагом.

Кашель вырывается, с каждым разом больнее.Внутри уже даже не надежда — просто инерция. Час. Два. Язык на плече и дико хочется есть. И пить. Но нельзя сдаваться, надо собраться и идти к цели. Восемьдесят километров. Всего лишь!

Когда мой энтузиазм немного утихает и я плетусь со скоростью черепахи сзади раздается сигнал. Пронзительный, как плеть. Я оборачиваюсь. На трассе тормозит знакомая машина.

Из-за руля выходит отец. Сердце обрывается. Я ступаю назад, как зверь, которого загнали. Он идёт спокойно. Не орёт. Не бежит. Просто идёт.

Я стою, сжав кулаки, и знаю — сейчас снова будет война.

— В кого ты у нас такой придурок? — устало спрашивает отец, глядя на меня исподлобья. Подходит ближе, руки в карманах пальто, лицо серое от недосыпа и злости.

Я молчу, смотрю в сторону, дыхание вырывается облаками, в груди колет.

— Ты простужен, кашляешь как туберкулёзник, — продолжает он. — Ты лежишь в больнице, тебе ставят антибиотики, капельницы. А ты сбегаешь босиком по трассе в каком-то бушлате!

— Я не босиком, — мрачно говорю я. — Я в бурках! И мне лучше.

— Лучше? Ты видел себя в зеркало? Да ты белее снега, у тебя губы синие!

Я молчу.

— Пошли, Антон, — голос уже мягче. — Вернёмся в больницу, полежишь ещё пару дней, придёшь в себя. Потом поедем домой. Ты вернешься в школу, найдешь себе подработку, заработаешь денег, начнешь копить и заберешь свою девочку.

— Нет, — отвечаю резко, глядя ему прямо в лицо. — Я не вернусь. Я её не оставлю там. Ты не был в Клетке и ты не знаешь, как там живется. Ей нужно оттуда бежать.

— Антон...

— Не оставлю, ты слышишь?! Я обещал. Я ей обещал, и она ждёт. Ты не понимаешь. Ну давай ее заберем, ну пожалуйста!

Отец выдыхает, оборачивается к дороге, потом снова ко мне: