Я всё ещё чувствовал её взгляд. Он застрял где-то в груди, будто я глотнул холодного воздуха и не мог выдохнуть. Как только я зашел в свою спальню, собирался накакать извинения с пояснениями, но моя дверь тут же отворилась, на пороге стоял охранник.

— Воронов. Кабинет директора. Сейчас.

Я кивнул, ничего не спрашивая и отправился вслед за ним. Кабинет пах так же, как всегда — старой мебелью, лаком и чем-то сухим, будто мукой. Директриса сидела за столом с выражением, как будто перед ней лежал испорченный отчёт, а не человек. Аделина расположилась на стуле напротив, закинув ногу на ногу, как будто пришла на чай, а не на выговор. Я стоял — не потому что боялся, просто так хотелось. Директриса или, как все называли её за глаза, Геббельс смотрела на нас не мигая. Молча. Секунду. Другую. А потом сложила руки на столе.

— Это не цирк. И не летний лагерь. Вас обоих сюда перевели по личной просьбе семьи. Вам дали мягкий режим. И что вы здесь устраиваете? Ваше поведение — неприемлемо. Карцер. Замечания. Свободное передвижение. У вас, Воронов, еще и девочки! Я не могу позволить, чтобы вы привлекали слишком много внимания. Здесь не пансион. Здесь — система. Вам ясно?

Я кивнул.

— Да, ясно.

— Господи, да мы просто немного прошлись под ручку, - рассмеялась Аделина, кажется, она восприняла это на свой счет.

— Замолчите, — сухо бросила Геббельс, не глядя на неё. — Я с вами потом поговорю.

Она развернулась ко мне:

— Антон, не хотите поговорить с отцом?

— М… нет, — отвечаю растеряно.

— А мне кажется, хотите!

Я напрягся, а она потянулась к телефону, линия зазвенела громкой связью. Я выпрямился. Аделина перестала ухмыляться.

— Да, — ответил голос в трубке. Узнаваемый. Ровный. Отец.

— Геннадий Александрович, — сладко сказала Геббельс. — Ваш сын в моём кабинете. И, как мне кажется, ему стоит вас услышать.

— Антон? — голос отца стал внимательным. — Что-то случилось?

Я бросил взгляд на директрису. Она смотрела прямо в глаза.

Понял: говорить нужно так, как ей понравится.

— Всё в порядке, — ответил я сдержанно, — Адаптируюсь.

— Учёба?

— Идёт.

— Дисциплина?

— В рамках.

— Хорошо, — коротко сказал отец. — Ты не забывай, зачем ты там.

— Да тут забудешь… - недовольно бурчу под нос.

— Исправляешься? - холодно спрашивает отец.

— Со страшной силой! Скоро буду Тимуровцем!

— Ясно… — голос в трубке стал тревожнее. — Держись, сын. Всё будет как надо.

— Обязательно…

Связь обрывается. Директриса выключила телефон, внимательно на меня смотрит и снова садится за стол.

— Вот и молодец, — говорит она, будто похвалила собаку, которая не нагадила в прихожей. — Теперь идите. Оба. И, Антон…

Я уже повернулся к двери.

— Не давайте мне повода ещё раз напоминать, кто вы здесь такой. Я могу создать вам неприятности другим способом.

Ой, боюсь… Ополчение местных жителей против мажора— самое безобидное, что здесь может произойти. Мне бы сейчас подлизаться к Иве, чтобы не дулась, но письмо написать не успеваю, нас зовут на ужин. Девчонки только вышли из столовой, Сотникова не успела с ними поесть, поэтому ее оставляют с нами, за отдельным столом. Я щупаю наш тайник, но письмо мне Ива не написала, ну точно обиделась, и я не успел, надо срочно этим заняться. А пока оставить нечего. На душе лежит странный груз, хоть я и не сделал ничего плохого. Но не страшно. Поговорим и всё будет, как раньше.

Сначала я подумал, что просто не могу уснуть. Слишком много мыслей. Лежал, уставившись в потолок, как будто там были ответы. Но вскоре стало ясно — дело не в мыслях. Меня бил озноб. Пальцы были как чужие, плечи ломило. Я натянул одеяло выше, поджал колени — не помогло. Внутри, под кожей, начало плавиться что-то горячее. Горю.

Дыхание стало резким, неровным, а потом шумным. Я сел, обхватил голову руками. Глаза резало, лоб вспотел, но затылок оставался ледяным. Меня тошнило, при этом мерзко тянуло поясницу и ноги, как будто я не сидел, а тащил на себе груз. Вспоминаю карцер. Сырую бетонную плиту, одеяло, пахнущее плесенью. Тело вспомнило быстрее, чем разум.

Я встал, шатаясь, выбрался в коридор и попытался добраться до умывальника. Вода была ледяная. Я плеснул себе в лицо, потом прижался лбом к холодной крашеной стене. Пульс бил в висках. Я знал это состояние, когда жар идёт по позвоночнику вверх, поднимается к черепу и делает мысли расплавленными.

Надо было сказать дежурному. Или хотя бы кому-то из пацанов. Но сил — не было, я не стал никого будить. Я снова лёг, свернувшись на боку. Одеяло стало мокрым от пота. Простынь скомкалась под спиной. Письмо лежало под подушкой. Я помнил, как складывал его. Главное, утром чувствовать себя лучше и прикрепить его под стол. Но что-то подсказывает мне, что не выйдет.

Снаружи где-то выл ветер. В щели окон поддувало. Клетка — старая и сырая. В её стенах всегда холодно.

Перед тем как провалиться в лихорадочный сон, я успел подумать только одно: лишь бы она узнала, что я пытался.

Иванка

Прошло уже несколько дней. Я точно знала, сколько — даже если старалась не считать. Пять. Пять ранних подъемов. Пять завтраков. Пятнадцать подходов к столу, где раньше всегда лежало что-то от него — записка, рисунок, смятая полоска бумаги с кривым сердцем.

Теперь — пусто.

Может, в карцере ему сломали руку и он не может писать. Может, он не успел закрепить письмо. Может, теперь за ним тщательнее наблюдают. Я придумала тысячу «может». Но внутри слышалось только одно: он не хочет. Он больше не хочет.

После того, как Ворона выпустили из карцера, я видела его всего один раз — на ужине, через окно. Он пришел позже всех, вместе с новенькой Линой, они сели за разные столы, но все таки пришли вместе. Я говорила себе, что всё придумала. Что это совпадение, что у него просто нет возможности.

Что он не смеет, не может, не успел.

Но в глубине свет внутри начал тускнеть. Сначала — слегка. Потом — сильнее.

Я не знала, что было хуже — думать, что он теперь с Линой, или что ему просто всё равно. Обе мысли были как лезвия. Я выбирала, каким порезать себя сегодня. Думаю, Антон просто наигрался, а я теперь разбита. Когда я остаюсь одна в комнате, просто лежу на спине, глядя в потолок. Я не плачу, потому что не умею. Но от этого хуже. Слёзы хоть немного освобождают. А тут пустота, холод и тишина внутри. А еще злость. На эту противную, наглую, высокомерную морду, которая ходит по Клетке, без страха и депрессии. Внутри все кипит от гнева.

Ночь в Клетке — это не тишина.

Это шёпот, как рой насекомых, в темноте. Это стул, скользящий по полу. Это тихий смех, заткнутый ладонью. Это злость, переваренная за весь день, и зреющая до утра.

Я лежала, я не спала. Как и половина комнаты. Внезапно дверь отворилась, совсем без звука, в комнату прокралась Бастинда, живущая через две двери слева. Ночное совещание означает, что опять что-то случилось.

— Ну чё, девки, — прошептала Бастинда присаживаясь на кровать Петры. — Я задолбалась с этой Линой. Слишком она много себе позволяет.

Хворь вскинулась сразу, как будто ждала сигнала:

— Да вообще! Мечется по корпусу как у себя дома. Глазами щёлкает, слова кидает. Хочется задушить голыми руками!

Петра тоже подала голос с другой стороны:

— А вчера она с охранником шутила. Нормально, да? Да нас за такое уже бы в карцер кинули! Я теперь даже не первая красавица, вот спасибо!

На мгновение в комнате зависает тишина.Каждая переваривала свою обиду. Она была у каждой. Лина — как кислота. Капала на нервы по капле. Могла подцепить словом, взглядом, смешком. Никого не боялась. И этим бесила больше всего.