Бастинда продолжила:

— Есть идея. Давайте прессанем ее ночью, пока свет не включили. Я договорюсь с ее соседками. Больно и чётко. Чтобы знала, где её место. Все этого хотят! Все!

— Ага, — подтвердила Хворь. — В темноте и без звука. Всё по-честному.

Теперь по нашей темной спальне разносится приглушенный, одобрительный гул. Я лежала, сжав руки в одеяле. И внутри, честно признаться, очень хотелось встать и сказать: Да! Давайте. За всё — за Ворона, за письма, за то, как она смотрит, как будто мы никто.

Очень хотелось. Очень! Но я сажусь, глубоко выдыхаю и говорю совсем другое:

— Нет.

Сначала — тишина. Даже воздух будто завис.

— Не будем её трогать, — повторяю я.

— Ты издеваешься? — резко шипит Бастинда. — Почему?

Я смотрю на нее, не зло, скорее устало.

— Потому что она этого ждёт. Она нарывается. А мы не обязаны играть по её правилам. Пусть живёт здесь как инородный предмет. Пыль, которую никто не замечает. Это намного хуже.

— Ванечка, Ну пожалуйста! — умоляюще сверкает глазами Петра.

— Нет, — тихо говорю я. — Мы не стая собак, чтобы бросаться на первую кость.

Хворь что-то бурчит, переворачиваясь к стене. Бастинда долго молчит, потом расстроено шепчет.

— Как хочешь, Ванька. Только потом не пожалей.

Бастинда выныривает из комнаты, девчонки ложатся. Наша спальня снова погружается в тишину. А я сижу ещё долго. Сердце стучит глухо. Я чувствую, что они разочарованы. Я не дала им выход, не дала крови, не позволила сделать больно. Но сама внутри — болела. Глубоко. Отравленно. Потому что знала: я тоже очень хочу ее крови, но так нельзя. Потому что мы люди, а не звери.

Только я пощадила ее зря, Бастинда была права, я пожалела об этом уже на следующий день.

Утро было странным ещё до того, как я открыла глаза. Воздух казался другим — будто что-то важное исчезло из него, как выдох перед криком.

На завтраке не было новенькой Лины.

Я заметила это первой. Я не стала спрашивать. Решила, что ее дернули к Геббельсу. Или она специально решила выделиться, как обычно. Здесь ей и так дозволительно больше, чем другим. Но когда её не оказалось и в учебном корпусе, в классе, в проходах — тревога сжалась в кулак прямо под ребрами.

На обеде — снова пусто. Её койка — застелена и подозрительно аккуратно.

На обеде, я не притрагиваюсь к еде, сначала провожу ладонью под столом, там, где раньше бывала заветная складка бумаги. Не знаю, что я там хочу найти, ведь там ничего. Не «ничего нового». А ничего совсем, пусто, тихо. Как будто я уже давно осталась одна, просто не поняла этого вовремя.

После обеда, злобно стискивая челюсти в коридоре нашего корпуса, притормаживаю девчонок:

— Найдите её. Узнайте, где она.

Петра, Хворь и Бастинда кивают. Их взгляды как у охотниц. Им не нужна была причина, они сами хотели знать. Мы вместе идем на трудовую смену, выслушиваем новые указания, и спустя пару минут, я с лопатой и туманом в голове. Ноги двигались сами. Рукам всё равно, что копать, но сегодня это будет траншея под забор, чтобы дождевая вода уходила за территорию Клетки и не застаивалась. Земля мокрая, жирная, податливая, будто тоже хочет забрать меня подальше от моих мыслей. Я держусь. До тех пор, пока ко мне не подходит Петра.

— Её нет, — сказала она. — Вообще. Ни в спальне. Ни в подвале. Оба женских карцера пустые.

Я смотрю на неё, не моргая, подозрительно щурю глаза.

— Я отправила мелкую втихаря спросить у Чичи, — продолжает шепотом и почему-то очень виновато, — Ворона тоже нет, а вещи на месте. Говорят, он болел, но уже выздоровел, а сегодня тоже пропал. Ни с кем не попрощался.

Мир перед глазами стал рыхлым. Как земля под ногами. Треснул и потёк внутрь.

Они сбежали… Вместе…

Ворону не хватило смелости попрощаться со мной хотя бы в письме, он мог передать его с кем-то из парней. Я сдержано киваю Петре, низко склоняюсь над лопатой, прячась под волосами и продолжаю копать. Слезы капают на мокрую землю, душат горло и режут изнутри. Они медленные, тихие и настоящие. Плакать, оказывается, я умею. Просто у меня давно не было стоящего повода и я забыла как это делается.

После трудовых работ мы шли молча.

Земля впитала в себя усталость, ноги вязли, руки были грязными, как будто мы копали что-то похороненное. Или сами себя.

Девчонки переглядывались, но молчали.

Я шла чуть позади, с прямой спиной. Не позволяла себе прогнуться. Только внутри — будто тонкая стеклянная пружина уже лопнула. Именно в этот момент, когда я больше всего не хотела ни с кем сталкиваться, из учебного корпуса вышла Геббельс.

В своём белом плаще, как будто в халате мясника. Она шла по плацу строго, шаг в шаг, как танк. Девчонки начали замедляться, а я наоборот, ускорилась, изменила траекторию и остановилась прямо перед ней.

— Где он? — спросила я.

Она замерла, на секунду удивилась моей смелости.

— Кто?

— Антон, — уточнила я. — Воронов. И новая девочка… Лина. Где они?

В ответ пауза. Секунда, в которой я еще надеялась. Просто узнать, что он заболел. Что его увезли на медосмотр или положили в больницу. Что всё это ошибка.

Директриса выпрямилась ещё сильнее и сжала губы.

— Они у нас больше не числятся, — произнесла она официально, как на допросе. — Переведены в другое учебное заведение и больше не вернутся.

— Куда? — прошептала я, почти не чувствуя губ.

— Эта информация недоступна. Ты не обязана её знать, — ровно сказала Геббельс. — И не задерживай остальных.

Она пошла дальше, мимо, будто я была частью интерьера. Как будто я не кричала внутри. Я стояла. Мир зазвенел, будто всё, что оставалось в ушах — это эхо собственного сердца.

Я не пошла в спальню, в коридоре свернула за угол и отправилась в туалет, захлопнула за собой дверь и плюхнулась на грязную крышку унитаза. Я не плакала, я разрывалась. Каждый вздох был шипением. Каждое всхлипывание будто рвалось через стекло.

Меня никто не слышал. Или делали вид, что не слышат. Это же Клетка. Истерики здесь не редкость.

Но в тот момент я была не частью этой школы. Я была просто девочкой. Которую обещали отсюда забрать и не забрали. Которой пообещали новую жизнь и обманули. Девочкой, которая осталась одна. С совершенно разбитым сердцем.

Ворон

Сука… В какой же я заднице… Это не просто провал, это зведец наивысшего уровня.

Сначала я думал, что вот- вот отъеду, вообще не соображал, что происходит, приходили какие-то люди, пытались меня тормошить, хлопали двери, звучал мат, меня куда-то тащили. Когда начал приходить в себя, все еще чувствовал себя плохо, понял, что лежу в незнакомой комнате, она была значительно лучше той, в которой я жил с парнями. Со свежими обоями и двумя койками, но вторая была пустой. Дверь закрыта, окна на лес. Дважды в день ко мне приходила медичка, мерила мне температуру, давала таблетки и приносила еду. Она тоже была приличнее той, что нас кормили, и порция была больше. Стыдно признаться, но первые дни я не думал об Иве, меня мучали галлюцинации с зубастыми монстрами, преследующими меня, и страшный кашель. Но как только начал отходить, вспомнил, что я здесь, а она— там, сразу стал долбиться в закрытую дверь, но мне никто не отвечал. Никаких посетителей, никаких новостей о том, что происходит в Клетке. Не самое плохое время препровождение— лежать и спать, без учебы и отработки, но мне срочно нужно было отсюда выбраться.

Вчера к вечеру сил стало больше, фаза бодрствования длинней, я получил свою порцию таблеток и спросил медичку, когда меня выпустят к остальным, она ответила, что скоро, динамика у меня положительная, несмотря на свист в легких. Я немного успокоился и решил, что меня выпустят сегодня- завтра, перед тем, как провалился в сон, планировал при освобождении заорать на весь плац, что я соскучился, думал, что в таком состоянии в карцер меня не отправят, хотел настрелять у пацанов косарь и получить свои семь минут чистого удовольствия, без поцелуев, чтобы не заразить мою Иву. Но все вышло совсем не так…