— Как я ее заберу? Она же не уличная собака! У нее должны быть родители или опекун, ее не могут отдать посторонним людям. Есть решение суда, оно должно быть исполнено. Ты ведешь себя как инфантильный дурак! Про это я и говорил. Сначала делаешь, потом думаешь! Поехали домой!

— Я же сказал: нет! Можешь запихать меня в тачку и я снова убегу. Не сейчас, так в Москве, убегу и приеду!

— Ладно. И что ты собираешься делать? Вот прямо сейчас. Влететь обратно в Клетку, как в кино? Через забор? Тебя туда уже не пустят! Твое дело пересмотрено, по закону— ты свободен.

— Да, — говорю я, сжимая кулаки. — Через забор. Не пустят, значит буду стоять у забора!

Он усмехается. Не злорадно, а с усталой иронией:

— А жить ты где собрался? В землянке? В берлоге с медведем?

— Может, и в землянке, — я огрызаюсь.

Отец стирает ладонью лицо. Он явно вымотан. Я вдруг вижу, какой он старый. Постарел за эти дни.

— Садись в машину, — говорит он, наконец. — Я подвезу. К воротам.

Я смотрю на него. Жду подвоха. Он не отводит взгляда.

— Обещаю, что просто довезу до ворот. А дальше сам. Буду ждать твоего звонка через пару часов с криками, что ты замерз, устал, голоден и хочешь забронировать хорошую сауну.

Я усмехаюсь, хрипло, на пределе. Потом киваю.

— Поехали.

И мы садимся в машину.

Едем молча, я смотрю, как за окном мельтешат деревья и это немного меня успокаивает. Отогревшись, становится легче дышать. Мне нравится, что отец не пытается со мной заговорить, но мне очень хочется, чтобы он понял, что это не просто мои капризы, не какая-нибудь блажь, это единственное верное решение. И я не хочу, чтобы он думал, что Ива какая-то малолетняя преступница.

— Ива... она не такая, как все. Ты ведь знаешь, что я не герой. Но она... она настоящая. Честная, добрая, справедливая, надежная, но по-детски наивная. И ты прав, ее жизнь очень непростая. Ее родители сектанты, увезли ее в поселение таких же, заставляли целыми днями молиться и работать. Очень жестко наказывали и били. Ива сбежала, скиталась по подъездам и подвалам. Старалась работать, но получалось не всегда. В Клетку попала за то, что украла жареную курицу… За курицу, представляешь?

Отец не перебивает. Он слушает, и я чувствую, что, может быть, он хотя бы что-то поймет.

— Не смей называть ее преступницей. Она умеет радоваться простым вещам. Защищает слабых, хотя ей самой нужна защита… Как и всем остальным. Но до них никому нет дела.

Я говорю, и мне трудно остановиться. Слова катятся сами, как вода, которой не удержать.

— В клетке ужасно… Воспитатели чистые фашисты, бьют, травят, морят голодом, за провинности запирают в подвале, без еды и воды. Иву тоже закрывали на пять суток, несколько раз подряд. Пять суток в темноте, на голом бетоне…

Отец смотрит вперёд, и я чувствую, что он меня понимает. Или, может быть, я просто хочу в это верить, хотя бы немного. Но я продолжаю дальше.

— Когда я только заехал, я видел, как директриса и главный воспитатель ночью тащили какой-то сверток. Как труп, завернутый в одеяло… — вспоминаю внезапно, — Кого они тащили? Оттуда постоянно бегут люди, кого-то возвращают, кто-то пропадает… Не удивлюсь, если они могли кого-нибудь забить насмерть.

Я закрываю глаза, потому что мне не хочется больше об этом говорить. Но дальше — я не могу молчать.

— Я не могу её оставить там. Я не могу. Я обещал ей, что заберу её. Я должен это сделать.

Отец вздыхает, я вижу, как его губы сжимаются. Он не говорит ни слова, а мы подъезжаем к Клетке. Я чувствую, как мой пульс ускоряется, и вроде бы я вот-вот схвачу этот шанс, который у меня есть, но он призрачный. На деле, мне очень страшно. Я же знаю, что батя прав. Меня не пустят и мне некуда идти. Но я все равно останусь. Я это твердо решил.

— Это грустная история, Антон, — говорит отец, и его голос звучит тоскливо. — Но, это не сказка, сын. Мы не можем просто так взять и выкрасть чужого ребёнка.

Слова как ледяная стена. Я замираю, не знаю, что ответить.

— Ты и так наделал много шума, — продолжает он, и я слышу в его голосе какую-то печаль, — Всё равно будет понятно, где её искать. С меня тут же слетят погоны, я не могу вас покрывать при моей должности.

Я на миг теряю дыхание, но вскоре собираю себя. Молчу. Он продолжает:

— Я тебе предложил хороший вариант. Ищи работу. Я не знаю, сколько ты там заработаешь, но хотя бы что-то. Ты можешь копить деньги, и тогда Иве будет куда вернуться. Не пори горячку…

— Я останусь здесь, — отвечаю мрачно, — Я буду искать работу в этом городе. Чтобы можно было приходить сюда, будем видеться через забор.

Отец какое-то время сидит молча, обреченно покачивая головой, потом тихо вздыхает и тянется к бардачку. Он достает из него свой кошелек, копошится в нем и передаёт мне двадцать тысяч, четырьмя купюрами, все деньги, что у него там лежали.

— Антибиотики доколи, придурок. И отвечай на мои звонки. Я скину тебе название лекарств, — он смотрит на меня как-то тяжело, как будто больше ничего не может сделать. — Здесь я никто, у них свое начальство. Доберусь домой и подам запрос, чтобы провели расследование, что здесь происходит. Но это время. Неизвестно сколько. И не понятно, каким будет результат, ты же понимаешь, что у подобных организаций может быть своя «крыша».

— Спасибо, — я сдержано киваю, убираю бабки в карман и изо всех сил стараюсь подавить новый приступ кашля, чтобы не расстраивать отца еще больше.

Батя кладет руку на моё плечо, и как бы утешая, говорит:

— Это место пошло тебе на пользу, Антон. Ты стал другим.

— Наверно, — отвечаю неуверенно, сильных изменений в себе я не вижу.

Я не могу сказать, что он прав. Я не знаю, что вообще может быть правдой после всего, что я пережил здесь. Но слышать эти слова от него почему-то приятно.

Я чувствую его тяжелую руку на своем плече в ворованном бушлате и подаюсь вперед, как маленький. Похоже, он реально уедет и от этого становится еще страшней. Но так надо. Я обнимаю его, всего на пару секунд, а потом медленно открываю дверцу машины и выбираюсь наружу. Отец запускает двигатель, его машина медленно трогается с места, а я остаюсь стоять и смотреть на ворота, в которые меня уже не пустят.

Иванка

Новый день— новые хлопоты. После обеда у нас обязательные трудовые работы. Сегодня что-то новое, из области фантастики, раньше у нас такого никогда не было. Проводим озеленение Клетки, сажаем кустарники. Земля сырая, пальцы с трудом сгибаются от холода. Мы с девчонками копаем лунки, а Игнат всё таскает и таскает небольшие саженцы — какой-то странный сорт. Штук двадцать, не меньше. Листья у них жёлто-зелёные, как будто выгоревшие, но он уверяет, что весной зацветут, и «будет красиво». Не уверена, что ему вообще есть дело до красоты. Наверняка опять чей-то указ сверху. Но Клетка меняется на глазах, в ней появляются яркие краски и разбавляют извечную серость.

Я не жалуюсь. Руки мерзнут, спина ноет, сапоги проваливаются в грязь — но это лучше, чем сидеть в комнате и думать. Лучше, чем ждать. Хотя я всё равно жду.

От Ворона вестей пока нет, но я знаю, однажды они будут, главное, чтобы он поправился. Главное, что я уверена, что он не оставит меня здесь.

Я закрываю очередную яму землёй, приминаю ботинком, и куст шатается, словно пьяный. Смешно. Мы высаживаем что-то, что не приживётся. Здесь слишком холодно. Земля не та. Люди не те. Но Игнат сказал: «Приживётся». Может у него есть власть и над кустарниками, и они исполнят его приказы.

Я смотрю на пальцы — грязные, с заусеницами, ободранные — и думаю, что если кусты всё-таки выживут, может, и мы сможем. Главное — дожить до весны.

Внезапно слышу странный хруст. Тонкий, как если кто-то наступил на сухую ветку, осторожно, стараясь не выдать себя. Я замираю, ладонь остаётся на краю лунки, земля холодит кожу. Девчонки продолжают копать, значит не услышали. А я услышала.