— Восемь.

— Семь.И я буду неподалеку, - говорит угрожающе, видимо, чтобы я не захотел дурить.

Я киваю, протискиваюсь сквозь него и выхожу на воздух. Я иду быстро, сердце гудит в груди как мотор, дыхание резкое, слышу, как дверь закрывается на ключ и надзиратель медленно плетется за мной к женскому корпусу, я вижу его тень на асфальте. Я оборачиваюсь по сторонам, воровато пригибаюсь, заворачиваю за угол и несусь в самый дальний угол, к пустой комнате, в которой меня должна ждать Ива. Окно приоткрыто, буквально на один сантиметр. Ржавые решётки скрипят от ветра. За ними — тьма, но я знаю, что она там. Я толкаю оконную раму внутрь и она открывается со скрипом.

— Ворон? — её голос тихий, как шорох.

— А ты ждала кого-нибудь другого? — отвечаю с улыбкой.

Ее рука тянется сквозь решётку — тонкая, загорелая. Я хватаю её ладонь обеими руками, встаю на носочки и прижимаюсь лбом к металлу.

— Мда, — шепчу иронично. — Так не поцелуешься…

— Какая жалость! — Она смеётся. — А ты еще не попробовал, а уже сдаешься!

Её пальцы цепляются за мои очень крепко. Я глажу её запястье, кожу, холодную, как у фарфоровой куклы, но живую. Живее всего на свете.

— Обязательно попробую! Я просто с мыслями собрался, в этот раз сформулировал немного лучше. Я тоже думаю о тебе каждый день, — говорю взволнованно, — Как идиот. Может это любовь?

— Может быть, - Ива улыбается еще шире и в темноте сверкают ее зубы, - Но тебе видней.

Она подаётся ближе, тянется, и я чувствую её дыхание. Между нами — решётка, которая страшно мешается, но она явно нас не остановит. Наши губы касаются — неловко, рвано, не как в кино, но этот поцелуй лучше любого киношного. Её губы немного дрожат, холодный воздух пробирается в комнату.

— У нас всего пара минут, — шепчу я.

— Как мало, — Ива грустно вздыхает, — Но ты же придешь еще?

Я киваю, прижимаясь лбом к её руке.

Снизу слышится глухой кашель. Сигнал.

Время вышло.

— Ива…

— Беги…

Я еще раз бегло ее целую, отпускаю её руку и в последний момент провожу пальцами по внутренней стороне её запястья. Она смотрит мне в глаза и мне опять становится грустно. Это несправедливо и нечестно. Я не хочу ее отпускать. Я вообще не хочу от нее уходить. Что это за жизнь такая, где в сутках можно быть счастливым всего семь минут? Это лучше, чем ничего. Но нужно думать, как отсюда вырваться.

Мне опять не спится. Я ворочаюсь. Спина прилипла к простыне, матрас подо мной — камень. Сердце бьётся быстро. Не отпускает. Сегодняшняя встреча была каплей. Её кожа на моей ладони до сих пор горит. Поцелуй — будто кто-то зажёг в груди фитиль. Я хотел ещё. Хотел забрать её оттуда, из этого холодного окна, вытащить, увезти, спрятать.

И теперь не могу успокоиться.

Иванка

Я не люблю завтрак. Он всегда одинаковый: разбухшая каша, варёное что-то с привкусом несвежего маргарина, хлеб, который мог бы быть оружием, если его подсушить. Но в последнее время у меня есть причина, чтобы ждать нового завтрака. С новым днем появляется новая записка.

Сегодняшняя лежала в нашем обычном месте. Маленькая, сложенная вчетверо, бумага была плотной, чуть шероховатой. Не из наших тетрадей. Я почувствовала, как внутри щёлкнуло — предвкушение, опасность, интерес. Всё вместе. Пальцы потянулись и привычным жестом я отправила письмо за пояс брюк.

— Встать.

Воспитатель. Голос сухой, без интонации, как будто она озвучивает правила пожарной безопасности. Мы не встали, это была скорее фигура речи. Она просто так начинала утро, чтобы сразу напомнить, кто тут главный. Но в столовую она вошла не одна, с ней была новенькая. Высокая, худая, с прямой спиной и движениями, как у актрисы, которая уже решила, что получит главную роль. Чёрные волосы, резко очерченные брови, глаза цвета гвоздики, пухлые губы, подбородок, как у тех, кто не знает слова "сомнение". Ни намёка на страх. В чёрной куртке и узких джинсах, вся увешана побрякушками, будто она зашла в Клетку по ошибке с какой то вечеринки. Она прошла через всю столовую с тем самым выражением лица, с каким мы проходили через психотесты. Вроде бы смотришь, вроде бы слушаешь — но на деле ты сканируешь, считаешь, оцениваешь. Кто слабый, кто опасный, кто податливый.

Поднос она взяла молча. Поставила кашу, хлеб и компот. Она выбрала стол.

Пустой. Специально. В самом центре. Чтобы все видели. Уселась. Попробовала кашу.Сделала паузу. Положила ложку. Подняла голову. Говорила чётко, как будто в суде:

— По вкусу — как дерьмо.

Тарелка уехала вперёд по столу с неприятным шорохом. Наши девчонки замерли.

Пчела, которая обычно первая стебёт новеньких, вдруг промолчала. Петра, которая даже не краснеет на медосмотрах, уставилась в поднос. Я почувствовала, как у меня внутри поднимается волна — смесь удивления, раздражения и, возможно, даже уважения. Такого у нас ещё не было. Даже Бастинда, с её угрюмыми бровями и кулаками, даже она сначала приглядывалась, выжидала. Эта — нет. Воспитатель ещё стояла у двери, глаза бегали по столам, фиксируя тех, кто слишком живо отреагировал. У нас реакция — это как признание. Не вовремя повернулся — значит, видел, значит, участвовал.

Больше я не думала о своей новой записке. Я чувствовала, как новенькая смотрит. Не на кого-то конкретно. Просто… сквозь. Как будто мы все были сценой, и ей нужно выбрать, с кем играть.

— Кто-нибудь знает, как тут вызвать повара? — громко сказала она. — Или они кормят этим нарочно?

Снова тишина.

И я поняла: она не просто дерзкая, она хочет, чтобы её ненавидели.

Это самый простой способ контролировать — не через дружбу, не через страх. Через раздражение. Она ломала ритм. А в Клетке ритм — священен. Без него всё летит к чёрту. Я так долго над этим билась и привела наш женский коллектив к относительно мирному существованию. А эта девчонка бросает вызов установленному порядку.

До начала занятий оставалось всего пять минут, но тишина, которая обычно накрывала коридор за пару минут до первого урока, почему-то не наступила. Всё гудело, как ульи в жару — слишком громкие шаги, сдавленные смешки, переговоры и шушуканья по поводу новой девочки заполнили все пространство учебного корпуса. И странная дрожь — не в стенах, а в людях.

Я шла медленно. Мне не хотелось спешить. В такие моменты лучше быть чуть-чуть сзади. Наблюдать. Видеть, как шевелится центр вихря, пока сама ты ещё снаружи. Но девчонки то и дело косились на меня, ожидая моей реакции.

Новенькая вошла в кабинет первой, в той же чёрной куртке, молния до самого подбородка, руки в карманах. Как будто ей и не нужно ничего больше. Как будто знание, куда она идёт, уже даёт ей право на всё.

Бастинда уже была там. Так её называли — не по имени, не по фамилии. Просто Бастинда. Как ведьма из старой сказки. Только эта была настоящая: широкоплечая, с тяжёлым взглядом, с руками, которые могли вдавить в стену, если захочет. Она считается самой сильной среди нас, но даже ее удалось подстроить под общие интересы коллектива, хотя с ней было очень много проблем.

Все знают, Бастинда может навалять и не боится ни Геббельса, ни карцера, поэтому девчонки страшно благодарны мне, за то, что я и к ней нашла подход.

Новенькая прошла мимо неё, даже не посмотрев. Села за самый крайний стол и вытянула ноги. Развалилась, будто это не спецшкола, а задний двор её собственного дома.

Никто не любит такие жесты, но в глазах Бастинды сверкнул особенный огонь возмущения.