Я не сразу услышала слова, которые резко пронзили воздух:

— Ну вот, началось, — протянула ехидно новенькая Лина, стоявшая рядом. Она тоже уставилась на надпись. — Видимо, у меня новый поклонник. Только толку… Простите мальчики, без шансов!

Я не ответила.

— Буква Л, кстати, — добавила она, будто мимоходом, но достаточно громко, чтобы все рядом услышали. — Явно мне!

Она улыбнулась, не глядя на меня. Губы её растянулись, как у хищника. Не от радости. От победы.

Буква Л. Она и правда могла быть похожа. На Л. Или на недописанную И. Или просто… случайность? Я стояла как вкопанная. Рядом переглядывались и хихикали девчонки, они уже строили свои версии, под злобные взгляды надзирателей и Геббельса. А я вдруг поняла: впервые за последнее время, я не уверенна. И это было хуже, чем всё остальное.

Я подумала о письме. Если это он, если это для меня — он бы написал. Обязательно, хоть строчку.

За завтраком, когда я потянулась к своему «почтовому ящику», сердце стучало громче шагов.

И… ничего.

Письма не было. Нет — было, но не новое, а мое, вернувшееся. То, что я отправляла ему вчера. Оно лежало, не тронутое, как будто его даже не открывали. Почему он не забрал его и не ответил? Слухи здесь распространяются очень быстро, даже после того, как парней и девчонок разделили, кто-то что-то слышал, кто-то что-то видел— обычно я в курсе всех дел. Ворон не смог бы написать мне из карцера, но у меня нет информации, что случилась драка или конфликт. Вот тут я испугалась по-настоящему. Отправила разузнать нашу самую маленькую— Рохлю, пошататься по двору и посмотреть на парней. Она вернулась с докладом, Ворона нет, Чича шепнул, что он в карцере. Значит, загребли за нарисованное сердце. Меня сразу же отпустило. Мне тоже нужно туда попасть, очень- очень срочно. Осталось только придумать повод.

***

Вчера я еще держалась, но сегодня этого делать уже не нужно. С тех пор как появилась Лина, воздух в Клетке будто стал гуще, злее. Даже тишина между девчонками начала хрустеть, как лёд под ногами. Она ходила по коридорам, как будто всё здесь уже принадлежит ей, даже Ворон. Особенно Ворон.

Я терпела. И даже когда она ехидно выдохнула про «букву Л» на плацу, я сделала вид, что не слышу. Но внутри всё трещало.

На отработке нас распределили на «дежурство». Мы с Линой попали в одну группу: уборка учебных классов. Метлы, тряпки, ведра — всё это уже привычно, только рядом со мной стояла она, с лицом, будто ей снова подали не то шампанское.

— Я не собираюсь драить этот линолеум, — протянула она, осматриваясь с брезгливым видом. — Я не уборщица.

— Добро пожаловать в реальность, — буркнула я, начиная подметать.

Новенькая даже не думала присоединяться, надменно обвела нас взглядом и залезла задницей на парту. Это то, что нужно! Внутри себя я ликовала.

— Тебе не надоело притворяться звездой? Тут всё равно никто не поклонится, — вырвалось само собой.

Лина повернулась медленно. С ухмылкой.

— Это ты мне?

— А кому ещё, по-твоему? — спокойно сказала я.

— Завидуешь? — она даже не подняла голос. — Ты судя по всему считаешь себя здесь главной. А теперь — на фоне, не блестишь.

Я подошла ближе, в крови кипел адреналин.

— Главное — не сверкать, а не вонять. А от тебя — уже на всю Клетку тянет.

Смех в классе. Глухой, нервный. Лина дернулась.

— Повтори.

— С радостью, — ответила я и подошла к её парте.

Я сама толкнула Лину — не сильно, но с вызовом. И она, конечно, врезала в ответ.

Драка была короткой. Больше толчки, царапины, вырванные клоки волос. Нас растащили быстро, но этого было достаточно, надзиратель уже летела с бешеными глазами. Я была страшно собой довольна, предвкушала новую встречу с моим криворуким художником, но вдруг все пошло наперекосяк.

Меня подвела Хворь, она стала истошно орать, что это новенькая виновата, и она первая на меня кинулась. Остальные подключились на автомате, возмущено и во все горло визжали, что она за сутки уже успела всех задолбать и вообще она очень опасная. Как бы я не пыталась пучить глаза и мотать головой, этот процесс было уже не остановить. Надзиратель разбираться не стала, дернула Лину за руку и вытолкала из кабинета, а я приложила ладонь ко лбу и слушала как по коридору разносится удаляющийся шквал мата от нашей новой жительницы. А потом до меня дошло, будто что-то больно ударило по голове.

Сейчас ее отправят к карцер. В соседнюю от Ворона камеру. Он будет развлекать ее рассказами, подбадривать и поить водой через трубочку. Чтобы не скучать они будут много разговаривать и рассказывать друг другу о том, как жили раньше. Возможно, смеяться, чтобы не унывать. Мы сблизились именно так. Эта овца явно положила на него глаз, а судя по тому, как он на нее смотрел, она тоже его заинтересовала.

Это полный провал… И я сделала это сама…

Ворон

Два дня! Всего два! А ощущение, будто провёл в карцере вечность. И все это из-за Аделины. Она не замолкала ни на минуту.

Первая ночь была сказочной, ведь я провел ее в одиночестве. Вторая — просто ад. Она болтала обо всём: о том, какие все здесь скучные, как её бесит Бастинда, как ей плевать на правила, и как у неё, между прочим, очень развито шестое чувство, и она точно знала, что я сижу за стенкой. Я понимаю ее, уверен, ей тоже здесь сложно, не смотря на то, что она старается сохранять спокойствие, я знаю, какого сейчас Аделине, и она ищет во мне поддержку, как у единственного знакомого человека. К утру я мечтал о крике воспитателя, который скажет: «Собирайся. Выходишь». И когда это наконец произошло, я чуть не рассмеялся от облегчения.

Дверь в Клетку закрылась за мной со щелчком. Воздух на улице — настоящий, свежий и вкусный. Я вдохнул так глубоко, что даже закружилась голова.

Аделина вышла через пару секунд, живая, довольная и с виду ни капли не уставшая. Она провела в карцере всего сутки, с кроватью, водой и шоколадкой.

— Ну что, мы снова на свободе, напарник! — заявляет она, хлопая меня по плечу. — Как после курорта, да?

— Если курорт — это преисподняя, — бурчу я, но не могу не усмехнуться.

Она смеется, как будто и правда весело. Берет меня под руку, и мы идем по плацу, словно нет здесь закона, по которому девочки и мальчики — по разные стороны. Нас никто не останавливает, женский воспитатель спокойно чешет вперед, даже не оборачиваясь. Судя по тому, что Аделина не осталась в женском бараке, где мы сидели, ее сопровождают к Геббельсу. Сотникова рассказывает какой-то бред, я не слушаю, только киваю. Не потому что скучно — просто взгляд уже цепляется за окно. Второй этаж, третье окно слева. Ива.

Она стоит, не двигаясь. Видит нас. Меня, и то, как Аделина почти висит на моём плече, как будто мы что-то вроде пары. В этот момент она ещё и опёрлась на мою руку, будто специально, как в кино.

Я не успел отстраниться. Только дернулся, и уже знал, что поздно.

Ива смотрела прямо на меня. Не с ненавистью. И даже не с ревностью. Это был какой-то другой взгляд — тяжёлый, непроницаемый. Как закрытая дверь, за которой тихо. А потом она просто повернулась и ушла от окна.

Я выдернул руку из-под Аделины. В этом ее жесте вроде ничего и не было, мы же росли вместе, хорошо друг друга знаем и вообще, в большом мире не принято друг друга шугаться, я спокойно обнимаюсь при встрече со своими подружками и могу даже поцеловать в щеку. Мог. А сейчас чувствую себя чуть ли не предателем.

— Пойду, — говорю коротко.

— Иди! — отвечает с улыбкой, — Еще увидимся!

— Обязательно…

Она усмехается, но отстает. Я иду в мужской корпус медленно, будто через вязкую воду. И думаю только об одном. Я так хотел, чтобы Ива снова улыбнулась мне. А теперь вспоминаю ее взгляд и плотно сжатые губы и чувствую, что своим сердцем на асфальте я все испортил, лучше бы «купил» на последние деньги еще одну короткую встречу на семь минут. Чую, мое сегодняшнее письмо должно выйти фееричным.