Директриса даже не дрогнула. Только повернулась к одному из надзирателей и коротко кивнула:

— Женский корпус. Изолятор.

— Сколько? — спрашивает надзиратель.

— Начнём с пяти дней. Посмотрим, поможет ли тишина выветрить дурь.

Петру тащат дальше. Она уже не кричит, идёт, упираясь пятками в землю, будто может остановить всех троих. С каждым шагом всё больше напоминает собаку, которую тащат на цепи. Не сломленную — лишь вымотанную. Дверь за ней закрывается с глухим щелчком, и снова наступает тишина. Только тогда я поворачиваюсь на Ворона, и мы тревожно и растерянно смотрим друг на друга.

Ворон

Сказать, что я офигел — ничего не сказать. Петра. Живая, здоровая, на своих двоих и не в одеяле.

Ива смотрела на меня глазами, полными удивления и растерянности. Я собирался двинуться к ней, чтобы в общей неразберихе перекинуться парой слов — ведь в столовой и на занятиях вокруг нас постоянно будут крутиться чужие уши. Только не успел — нас сразу погнали на завтрак. Несолёная и не сладкая манная каша совсем не лезла в горло, но я уже понял — надо есть через «не хочу», даже если совсем не нравится. Иначе не будет сил, а с моим графиком жизни и сном в несколько часов в сутки силы необходимы. Осталось высидеть шесть уроков и попытаться поговорить с Ивой перед обедом. На улице снова дождь, значит, на отработке нас разведут по корпусам: девчонки будут что-нибудь шить, а парни — опять разбирать старый, тошнотворный подвал.

После занятий коридор гудит, как улей. Толпа движется в сторону столовой, пахнет чем-то тушёным, обеденный шум перекрывает мои тревожные мысли. Я иду против потока, стараясь не терять её из виду. Ива стоит у стены, будто случайно остановилась поправить задник слетевшей обуви. Никто не обращает внимания. Я подхожу ближе, притормаживая на шаг, наклоняюсь чуть вперёд:

— Как такое может быть? — спрашиваю тихо.

Ива жмёт плечами, смотрит на меня растерянно и взволнованно.

— Я... я не понимаю, — шепчет она.

— Я же был уверен. Петры больше нет. Я видел... — я оглядываюсь на проходящих мимо нас людей. — Где она была? Почему убежала без денег?

Хочется задать ещё миллион вопросов, но коридор будто сжимается, и время ускоряется. Тем временем на нас косо смотрит один из мужских воспитателей и двигается в нашу сторону.

— Встретимся ночью, — говорю бегло, отходя в сторону.

Антонова не отвечает, только кивает, и я снова вливаюсь в поток людей. А внутри всё звенит от напряжения.

***

Пыль висит в воздухе, как туман, в узком бетонном коридоре подвала. Мы втроём — я, Башня и Чича — ворочаем старые ящики и ржавые железяки, будто ищем клад, хотя знаем, что кроме паутины и мышей тут ничего не осталось. Руки по локоть в грязи, лицо вымазано чем-то тёмным.

— Теперь ещё и «мышку» схватим! Ну дела! — ворчит Чича, отдуваясь. — И прогулку отменили. Ладно хоть Петра вернулась.

Башня молча пинает старую трубу. Та звенит, и на нас сыпется порция пыли и матюков от надзирателя. Мне не нравится эта реакция, но ничего спросить не успеваю — Башню отправляют вытаскивать ящики на улицу.

Когда мы возвращаемся в комнату, дождь всё ещё барабанит по стеклу за стальными решётками. Мы забираемся в свои кровати — атмосфера стоит такая, что разговаривать никто не собирается. Башня сразу укладывается лицом к стене и высоко подтягивает одеяло, Чича, немного поглядев в окно, проделывает то же самое. Маленький Котелок крутит в руках пружинку, которую нашёл в подвале, а я думаю только об одном — когда уже стемнеет.

На ужин кислые щи. Как всегда, еда напоминает тоску и рвоту. Ничего, потерпим. Опять переглядываемся с Ивой — не знаю, чего мне сейчас хочется больше: поскорее обсудить произошедшее или обнять и поцеловать её. Жду не дождусь, когда все лягут. Я выберусь на крышу, туда, где уже ждёт Ива. Где можно дышать полной грудью. Где обстановка снизу кажется совсем другой — не такой серой. Там, наверху, мы почти свободны, хотя бы на несколько часов.

Я опять не выдержал и пришёл раньше. Дождь семенит мелко, как будто кто-то сверху сеет мокрую пшеницу. На крыше тихо — только капли пляшут по бетону. Когда слышу скрип люка, понимаю: можно смело назначать время на полчаса раньше — у Иванки тоже не хватает терпения.

— Ты опять раньше времени? — шепчет и улыбается.

— Не люблю расписания, — говорю и смотрю, как она присаживается рядом и тянется к моей руке.

Мы собрались вроде как обсуждать Петру, но, видимо, решили, что это немного подождёт. Жива, и Слава Богу. Разберемся немного позже, пока есть дела поважней. Я не знаю, кто это начал. Наверно, оба. Там всё слиплось: дыхание, дождь, запах мокрой синтетики от её капюшона, руки, которые обнимают и гладят. Мы здесь совсем недолго, но пальцы Ивы уже холодные — в сравнении с горячими губами большой контраст. Увлекаемся довольно сильно, происходящее вокруг вновь уходит на второй план. Всё исчезает, шум, холод, тревоги. Остаемся только мы: я, она и этот поцелуй, в котором есть всё — и нежность, и страх, и долгожданность.

Мы отстраняемся. Она смотрит на меня тихо, почти серьёзно, с этой своей полуулыбкой, от которой у меня сносит крышу. Я открываю рот, чтобы сказать что-то настоящее. Тёплое. Про то, как ждал этой минуты целый день и мечтал поскорее ее увидеть, но вместо этого из меня вырывается что-то нервное и необъяснимое:

— Я хотел сказать, что ты... как чай. Нет! Как глинтвейн. Вот. Согреваешь. И… может быть, чуть пьянишь. Но не в плохом смысле. В хорошем. То есть, я не алкаш. Я — нормальный.

— Ты уверен? — Ива с трудом сдерживает улыбку.

— Нет. То есть да! Я просто…— я вздыхаю и трогаю затылок, — Я скучал. Сильно. А сейчас ты рядом, и я думал, что скажу что-то красивое, что ты потом запомнишь, типа «Вау, как он меня ждал», а вместо этого я несу несусветную хрень.

— Я смотрю сегодня ты совсем в ударе, иди-ка лучше сюда, — Ива смеется, снова тянет меня на себя и вцепляется в меня губами.

Это был не осторожный поцелуй. Не робкий. Это был поцелуй, в котором было всё, чего мы не сказали, вернее всё, что я хотел сказать, но не вышло, но судя по всему, Ива и так прекрасно меня поняла. Она переплетает пальцы с моими, и я чуть крепче притягиваю её к себе, чувствуя, как всё внутри сгорает.

И вдруг бах! Люк распахивается так резко, что мы быстро отпрыгиваем друг от друга и с опаской глядим на крышку. Из тьмы выныривает Игнат. Молчит секунду, смотрит, будто не верит своим глазам. А потом орёт:

— Вы совсем охренели?!

За ним — второй воспитатель, этот из новых. Я такого ещё не видел: с квадратной башкой и руками, как у экскаватора.

Мы молчим. Только дышим. Громко. И в унисон.

Ива пятится и прячется за мою спину, я перехватываю её трясущуюся руку и пытаюсь успокоить осторожными поглаживаниями, но в нашу сторону уже рвут эти двое. Меня хватает Игнат, а Иву — тот, второй. Он так нагло скручивает её дугой, как тряпичную куклу, что из меня вырывается дьявольский вопль:

— Руки убрал! — рычу разъярённо. — Не прикасайся к ней!

— Заткнись, щенок! — Игнат тут же лупит меня по печени и подталкивает к люку.

Нас волокут к лестнице. Я спотыкаюсь, бок ноет. С нами не церемонятся — мы буквально скатываемся.

А внизу уже стоит она. Директриса. В темноте женского коридора лицо подсвечено гневом: глаза — щёлочки, губы вытянуты в тонкую, злобную нитку.