Я дернулся к двери, рванул за ручку — закрыта. Бил по стеклу кулаком.

— Остановите машину! ОСТАНОВИТЕ! — я орал так, что горло свело судорогой.

Отец резко схватил меня за шиворот и встряхнул.

— Заткнись, Антон! Хватит! Иначе, я сейчас тебя вырублю! И дальше точно поедешь молча!

Я рухнул спиной назад, осипший, вжался в сиденье. Дыхание рваное, плечи дрожат. Я видел деревья за окном — серые, мёртвые. Как я. Как всё внутри.

— Я ей обещал… — прошептал я. — Я… я не должен был уезжать.

— Я понимаю, — хрипло сказал он. — Но ты ещё пацан. А она — ребёнок. Видимо, с трудной судьбой. И ты не можешь дать ей ничего, кроме новых проблем. И поверь мне, они у вас точно будут. Хочешь попрощаться- попрощайся, напиши, позвони. Я договорюсь. Но не надо никуда ее тянуть. За вторую я ответственность брать не буду, а ты пока не можешь нести ответственность даже за себя…

Он выдохнул и я замолчал. Потому что, кажется, сердце моё тоже замолчало.

Друзья, на меня опять навалились внезапные дела, поэтому главу выкладываю сегодня, а не завтра, так как не уверена, что завтра буду в сети. Продолжение- в понедельник.

Иванка

Прошли сутки. Двадцать четыре часа.

Может, чуть больше. Может, меньше.

Я не смотрела на часы. Не считала. Только дыхания. Вдох — и не хочется выдыхать. Как будто задержкой можно остановить время. Вернуть его назад.

Он уехал.

Не попрощавшись. Я лежала на кровати, не в силах ни встать, ни пошевелиться. Лампа над головой щёлкала — перегоревшая, как и я.

За стенкой кто-то хихикал, кто-то ссорился, тихо, чтобы не привлекать внимания, — но до меня всё это не доходило. Я как будто находилась под стеклянным куполом. Где воздух тяжелее, звуки глуше, а сердце — пустое.

Девочки пытались что-то говорить. Бастинда шутила, что ей не свойственно. Петра оставила мне печенье, значит посылки снова ходят и бизнес Башни не рухнул. Хворь окликнула меня в коридоре. Я не ответила. Просто прошла мимо. Медленно. На автопилоте.

Я не помню, как дошла до класса. Что было на уроках. Я двигалась, ела глазами воздух, шевелила ногами, но была — не я.

Он же обещал…

Он обещал, что мы выберемся. Что он сдержит слово. Что он меня не оставит.

Что я — не просто так. Я верила. Каждым атомом. Ждала эти дурацкие письма, сама писала наивную, глупую чушь. Каждое утро просыпалась с его образом в голове. Я хранила в себе его слова, как тепло. Как пульс. А теперь — ничего.

Никто ничего не объяснил. Геббельс просто сказала: уехал и не вернётся. Как будто дело в переводе, а не в том, что вырвали половину меня из груди и унесли в темноту.

На обеде я не притронулась к еде. Ложка дрожала в руке. Каша оставалась нетронутой. Меня не ругали — видно, всем уже было всё ясно. Я не плакала. Больше нет. Слёзы опять будто застряли. Зато внутри всё ломалось — медленно, со скрипом, с металлическим скрежетом, как будто по сердцу проехался экскаватор. Не сразу, а с паузами. С повторами. Чтобы наверняка.

Он уехал.

Без меня. Может быть, вместе с ней. С этой Линой. Ни записки, ни строчки, ни чёртого прощального слова. Мне больно и плохо, я изо всех сил стараюсь гнать от себя любые мысли. Никаких мыслей. Никаких «почему». Я не хочу знать. Не хочу понимать. Я просто больше ничего не хочу.

Когда воспитатель назвал моё имя, я даже не сразу поняла, что это ко мне. Просто встала, по инерции.

— Антонова, — сказал он, — с тобой хочет поговорить директор. Прямо сейчас.

Голос ровный, без интонаций. Я только кивнула и поднялась. Пошла. Мне было всё равно. Прошла через коридор, по узкому проходу, где краска давно облезла с перил, мимо своих отражений в тёмных окнах, как привидение. Я не ждала ничего хорошего. Не ждала ничего вообще.

Директриса смотрела на меня с необычайной ненавистью, будто готова расстрелять меня на месте, но она ничего не сказала. Просто кивнула мне на свободный стул за ее столом, взяла в руки мобильный и набрала какой-то номер. Молча.

Положила телефон передо мной. Я даже не сразу посмотрела на экран.

— Возьми, — приказала коротко.

Я села. Машинально.

Гудки. Один. Второй.

— Алло? Ива?… — голос срывался, как будто он говорил и бежал одновременно, — Ты на громкой?

Я узнала его сразу. Сердце вздрогнуло и будто проснулось. Я не успела удивиться, не успела испугаться. Только выдохнула:

— Да. На громкой.

— Чёрт… — он резко вдохнул, как будто сам себе только что признался в чём-то. — Ладно. Слушай. У меня мало времени.

Как ты? С тобой всё нормально?

Я не ответила. Он продолжил, торопливо, будто за ним гнались.

— Меня забрали, за мной приехал отец. Я не знал. Просто вытащили и отправили в больницу, у меня воспаление легких. Даже не дали сказать тебе ничего. Как представлю, что ты ждала письма… а я… Я не знал, как тебе написать, пока лежал в Клетке… там ни бумаги, ни ручки, я не знал, как передать…И Аделинка… Она моя подруга детства, родители дружат, поэтому не подумай, что…

Я испуганно покосилась на Геббельса, вернее на ее массивную спину, она никак не прокомментировала признание Ворона в переписках, молча смотрела в окно. На секунду он замолчал, сорвался на кашель — сильный, глухой, но быстро подавил его и снова заговорил, хрипло:

— Но это не важно. Забудь. Я... не про это… Все, что я тебе обещал… всё это будет! Я пока не знаю, как, но будет обязательно! Просто хочу, чтобы ты знала, что я тебя не бросал! Я не могу вернуться, хотя очень хочу! Ты еще здесь? Ива?

Я молчала. Всё внутри было пустым, выгоревшим. Но он говорил, и я чувствовала, как этот голос заполняет меня снова. Мне становилось легче, с каждой секундой, с каждым словом.

— Угу, — я робко кивнула, будто бы он мог это видеть.

— Я обязательно тебя заберу оттуда! Слышишь? Мы уедем вместе и у нас все будет хорошо. Пожалуйста, держись и не раскисай! Мы еще будем ходить в кино, и в кафе, и на каток, и в парки! Просто скажи, что ты мне веришь!

Внутри меня снова зарождалась жизнь. Я сглотнула и сжала ладонью колено.

— Я верю, — тихо сказала я.

Он снова резко вдохнул. Голос стал нервным, дрожащим:

— Тогда я всё смогу. Всё. Обещаю. Мы увидимся. Я найду, как. Я сделаю, всё, как обещал. Просто продержись еще немного. Я очень скучаю… Я тебя люблю…

Он замолчал. Геббельс недовольно цокнула, зашипела, развернулась и резко пошла в мою сторону, буквально выдрала телефон из моих рук, и сигнал оборвался. Чёртова ведьма! Не дала мне сказать, что я тоже его люблю и тоже очень скучаю… Я осталась сидеть на стуле. Геббельс больше ничего не сказала, но я и не хотела ничего слышать. Мне не страшны ее угрозы. Внутри меня кто-то снова включил лампочку, а остальное уже не важно.

Я вернулась в комнату почти бегом. Впервые за много дней мне хотелось жить. Дышать. Смеяться. Всё внутри дрожало от какого-то тихого света.

Девчонки были на месте. Петра сидела на подоконнике, Хворь — у себя на кровати. Я вошла, как будто ничего не случилось, но с трудом сдерживала улыбку.

— Ну и что там? — спросила Петра, прищурившись. — Опять наорали?

— Неа, просто разговор, — ответила я как можно равнодушнее. — Ни о чём.

Я подошла к ней и неожиданно обняла. Сильно, тепло. Петра замерла, а потом хлопнула меня по плечу.

— Ты чего, с дуба рухнула?

— Просто спасибо, — сказала я. — За всё. Особенно за то, что ты тогда пропала и мне пришлось расследовать твое убийство!