И сразу — звук. Тихий, почти шёпот.

— Ива... Ива...

Мурашки пробегают по спине. Я поднимаю голову. Медленно, как будто не специально. И тогда вижу — за забором, между деревьями, в просвете между ветками. Ворон. Сердце громко бахает и пружинит о ребра.

Бледный, как снег, под глазами — тени, синяки, губы треснутые. Сейчас он очень похож на местного, без прежнего лоска. На нём огромная синяя куртка с серыми полосами, чужая, точно не его. Но он улыбается. По-настоящему. Счастливо. И от этого всё внутри переворачивается.

Он прикладывает палец к губам, показывает, чтобы я молчала. Я киваю. Я и так не собиралась говорить. Смотрю не него жадно, чтобы запомнить — как он стоит, как светится взгляд, как скрывается обратно в ветки, будто его и не было. А я улыбаюсь. Тоже по-настоящему. И снова наклоняюсь к земле, делаю вид, что копаю, кидаю в яму очередной ком грязи, но краем глаза слежу за той самой лапой ели, за которой сверкают его глаза. Он здесь. Вернулся! Теперь я точно доживу до весны! Вернее, чтобы выйти отсюда мне нужно ждать еще год, а это так долго… Мне так сложно совладать со своими эмоциями и стоять на месте. Хочется прямо здесь и сейчас. Я ловлю на себе еще один взгляд, глаза в глаза, медленно веду зрачками в сторону, слегла наклоняю голову в сторону мужского барака. Надеюсь, Ворон понимает, что я хочу, чтобы он обошел Клетку и вышел к месту откуда Башня принимает посылки, там самая широкая дыра между решетками. Вижу, что Антон сообразил, что к чему, он подмигивает мне и скрывается в ветках.

Я наклоняюсь к Петре, почти касаясь её плеча и осторожно шепчу, продолжая делать вид, что работаю.

— Помоги мне… Пожалуйста… Сделай что-нибудь. Срочно. Нужна громкая заварушка, только не драка. Обморок. Приступ. Травма — что угодно.

Петра оборачивается и смотрит на меня, как будто я сошла с ума.

— Что?

— Потом, — шиплю и морщу нос, — Падай и умирай. Умоляю!

Она всё ещё медлит, но я смотрю так, что, кажется, она понимает — выбора нет. Придется умирать, либо понарошку, либо по-настоящему. Петра делает шаг назад, хватается за голову, шатается и, не слишком артистично, но достаточно убедительно валится в сторону. Приземляется в грязь, стонет, закатывает глаза. Кто-то из девчонок вскрикивает. Начинается паника.

— Петра! Что с ней?

— Она дышит?

— Позовите кого-нибудь! Быстро!

Воспитатели бросаются к ней, все остальные тянутся следом. Вокруг Петры скапливается плотное кольцо людей. Всё внимание там. Все головы повернуты в другую сторону. Я уже бегу, хлюпая сапогами, оставляя на асфальте грязные, земляные следы. Петляю мимо корпусов, сердце колотится. За сараем, потом вдоль заброшенной дорожки, к задней стене мужского корпуса, туда, где почти не бывает людей. Торможу резко, потому что на этот раз Ворон не прячется в деревьях, стоит прямо у забора, сжимая в кулаках стальные прутья.

Я бросаюсь вперед, хватаю его за лицо, холодными и грязными пальцами, и почти не осознавая, что делаю, целую его прямо через решётки. Щеки впиваются в ледяное железо. Я почти не верю, что он здесь, что я снова могу его трогать. Его лицо под моими руками тёплое, такое знакомое, и ещё более дорогое, чем когда-либо. И в его глазах — радость, свет, который я думала, что потеряла. Он будто и правда светится. И вот он улыбается — так, как только он может улыбаться, с той самой улыбкой, которая может растопить весь холод вокруг. Он берёт мои руки, тянет меня ближе, его губы касаются моих пальцев, не обращая внимания, что они чумазые и грубые. Я забыла про крем, но сейчас мне за это не стыдно. Я забываю обо всём, кроме того, что он рядом, что он здесь.

Мы не можем нацеловаться, несмотря на то, что решётки очень мешают, но это не важно. Потому что его губы на моих, его руки вдавливают меня в забор, прижимая к себе. А я не могу остановиться. Я не хочу.

Только никогда нельзя забывать, где ты находишься. Потому что позади меня звучит знакомый, стальной голос, и я тут же понимаю, что с минуты на минуту попаду в карцер. Но оно того стоило.

— Вы выпили всю мою кровь, — говорит она с каким-то ненавистным спокойствием. — Ты что опять здесь делаешь, Воронов? К стенам спецшколы нельзя приближаться. Сейчас я вызову полицию!

Я не успеваю сказать ни слова, Ворон мгновенно реагирует. Он начинает говорить с такой грубостью, что я даже вздрагиваю. Я никогда не видела его таким.

— Отстань от неё, старая сука! — он выговаривает эти слова с особым остервенением, — Если кто-нибудь поднимет на неё руку или отправит ее в карцер, я выцеплю тебя и сверну тебе шею! Человечество скажет мне большое спасибо, а батя меня отмажет!

Геббельс не ждет, она закатывает глаза, словно вся эта сцена — не более чем неудобное недоразумение, во все горло зовет охрану и Игната. Ворон стоит, не двигаясь, пристально и угрожающе смотрит ей в глаза. Я хватаю его за рукав, тихо шепчу, не дождавшись её следующего слова.

— Пожалуйста, беги! Быстрее!

Он делает шаг назад, улыбается мне, а потом резко дергается, ловит мою голову и опять целует — быстро и страстно. Нагло. Прямо при директрисе. Антон опускает меня и сдает в сторону деревьев. Всё, что остаётся, — его запах в воздухе и ощущение того, что мне не хватало его целую вечность. Я смотрю ему в спину, улыбаясь.

Ладно, теперь можно и в карцер! Мне даже не страшно оборачиваться. Мой организм привык работать на страхе и желании выжить, но сейчас у него совершенно другое топливо.

Только к моему удивлению, меня отправляют не в карцер, меня возвращают к кустам и снова заставляют копать землю. Значит, старая стерва и правда испугалась, что ее серая империя и личная безопасность под угрозой.

Ворон

Сегодня десять дней, как я живу один. Правда отец уехал только два дня назад, до этого тусовался в городе и обрывал мне телефон, ждал когда я опомнюсь, но в итоге махнул на меня рукой, когда понял, что я не настроен ехать домой.

Моя двадцатка утекла, как песок. Семь тысяч— аренда комнаты в селе, по соседству с хозяйкой, шестидесятилетней женщиной по имени Елена, три тысячи— дешевая куртка, две— ботинки из кожзама, но на флисе, тысяча— уколы и шприцы, еще тысяча— бритва, пена, шампуни и зарядка на телефон, которую я забыл в больнице. И моя лучшая трата— два косаря, за шикарный зеленый велосипед Стелс, который мне не по возрасту и не по размеру. Оставалось всего четыре тысячи, на питание. В селе работы нет, и теперь я понимаю, почему друзья Башни доят наших, как телят. Но три дня назад я договорился с продавщицей в магазине— разгружаю коробки и таскаю их на склад. Грузчик забухал. Смена— пятьсот рублей. Охереть просто! Дешевле, чем чашка кофе, а работы на три часа, а то и на четыре. Их мало просто донести, надо расставить, сгрузить поддоны, оттащить в другое место, овощи из больших упаковок расфасовать по пластиковым корзинам, занести в торговый зал. Перетаскать мешки с картошкой, которую тут почему-то очень быстро сметают. Я выгляжу, как черт, чумазый и потный. Если работать без выходных, буду получать пятнадцать тысяч, вычитаем аренду, остается— восемь. Не представляю, как на них можно жить. Похоже, тоже нужно скупать картошку, она дешевая. Батя посмотрел на меня, устало хмыкнул и укатил. Напоследок, напомнил, что первая четверть одиннадцатого класса уже просрана, но официально я на домашнем обучении, и если не буду переодически выгружать задания и получать хотя бы тройки— получу зведюлей и поеду домой насильно. У Елены есть интернет, она любит турецкие сериалы, поэтому к компу пока не пробиться, но один раз, для приличия я что-то отправил.

Зато в моей новой жизни есть огромный плюс, у меня много свободного времени. Его хватает скататься на велосипеде в Клетку, побродить у забора минут сорок и вернуться назад, в село.