Старая собака Геббельс теперь у меня на крючке, я взял ее измором. Дней пять я просто кружил за забором, говорил в полный голос, орал, пел песни, параллельно дико кашлял, срывая им и зарядку, и построение, и отработку. Потому что парни и девчонки, не зависимо от смены, ржали. А искренний смех в Клетке не переносится, он отвергается на уровне идеи.

Геббельс и Игнат были бессильны, нет у нас такого закона, по которому нельзя ходить по лесу, орать и петь песни. Я же ничего не делаю, забор не трогаю, внутрь залезть не пытаюсь, просто развлекаю народ. Пару раз Игнат пытался меня выцепить, но пока он обходил плац и выходил за ворота, я уже орал с другой стороны, и ему приходилось кружить, будто мы играем в «кошки-мышки». В общем, администрация спецшколы тоже решила махнуть на меня рукой. Ваше гадское величество, королева пыток— Геббельс вышла за ворота сама, подозвала меня, а я чувствовал себя диким зверьком, боязливо выглядывал из-за елок и боялся засады. Только ее не было. Директриса сообщила, чтобы я завязывал разлагать обстановку, что после ужина у Ивы будет пятнадцать минут в день, чтобы выйти к забору за мужским бараком, туда, где она застукала нас в прошлый раз. Я чувствовал свою безоговорочную победу, ведь нам разрешили официальные свидания. На радостях сообщил, что отец точно может ехать домой и понял, что останусь здесь надолго. Честно говоря, я рассчитывал на его материальную помощь, но он был категоричен— сам, так сам. Если решил, что взрослый и не хочешь жить по батиным правилам, живи на восемь тысяч в месяц. А нас ведь двое. Мне же нужно принести Иве что-то из нормальной еды. Твикс теперь дорого… Максимум— Милки Вэй или вафля в шоколаде. А впереди зима… Нужна зимняя обувь и зимняя куртка. Надеюсь, батя вышлет посылку с моими вещами, иначе— вообще труба.

Сегодня у меня хорошее настроение. Настолько, что я даже не матерился, когда сводило пальцы, пока тащил ящики с морковью. Даже не злился, когда хозяйка забыла закрыть за собой кран и залила половину моего угла. Сегодня — день рождения Ивы.

Я закончил работу пораньше, наспех разбросал овощи и не стал тащить много картошки, чтобы остались силы. Оделся потеплее, закинул на спину рюкзак, который мне дала поносить Елена и выкатил свой дурацкий зелёный велосипед. Он маленький, скрипучий, но я его обожаю. В рюкзаке — сок и маленький торт, размером чуть больше пироженки. Аккуратно запакован, плотно, чтобы не болтался. Он не очень симпатичный и не очень праздничный, просто корж залитый шоколадом, но в магазине сказали, что он самый свежий.

Я ехал медленно, по обочине, аккуратно объезжая кочки. Берёг этот торт как великую ценность, но я все равно немного его помял и смазал крем в углу, но это не важно, со свечкой выглядит довольно неплохо.

К забору я подъехал чуть раньше. Велосипед бросил у дерева, сам встал у решетки, начал ходить вдоль колючки, заглядывать между деревьями. Всё, как обычно — ни одного признака, что кто-то идёт. Но я знаю: она выйдет. Ей дадут её пятнадцать минут. Геббельс может быть кем угодно, но правила, похоже, решила соблюдать.

Я жду. У меня сердце колотится, будто я снова мелкий и бегу с запиской в третий «Б». Только теперь я стою в лесу, весь в грязи, с дохлой зарплатой, и у меня в рюкзаке дурацкий торт для самой важной девчонки на свете. Она выходит из-за угла мужского барака, медленно, как будто не хочет спугнуть момент. Волосы немного растрёпаны, руки в карманах, а на лице — улыбка. Такая, как я люблю. Настоящая, широкая, как солнце сквозь тучи. Она идёт ко мне — и всё вокруг отступает.

Я хватаюсь за прутья забора и не могу не улыбаться в ответ. Господи, какая же она красивая. Даже в этой дурацкой куртке, даже с землёй под ногтями и носом, покрасневшим от холода. Её глаза сияют так, будто это не Клетка, а праздник где-то в другой жизни.

Мы целуемся — коротко, быстро, но этого хватает. Потом просто стоим, прижавшись лбами к решетке, обнявшись через неё, как можем. Я чувствую, как её пальцы сжимаются у меня на плечах, и мне не нужно ничего говорить. Просто быть рядом — уже подарок.

Я почти забываю, зачем пришёл. Но потом спохватываюсь.

— Вот я олень! С Днем Рожденья, любимая! — говорю виновато, отстёгиваю рюкзак, достаю коробочку и, стараясь не уронить, ставлю её на край бетонного основания забора. — Это тебе. Он… ну, маленький. Но сладкий. Как ты.

Она смотрит, как я открываю крышку, достаю спичку, чиркаю, зажигаю единственную свечу — тонкую, белую. Ветер треплет пламя, но оно держится.

— Загадай желание, — говорю я, и смотрю, как она смотрит на огонёк.

Ива закрывает глаза, губы шевелятся едва-едва. Потом она открывает их, и одним коротким дыханием сдувает пламя.

Я улыбаюсь.

— Ну? Что загадала?

Она смотрит на меня и не отвечает. Только улыбается.

И я понимаю: если скажет — не сбудется.

— Загадала, — отвечает с загадочной улыбкой.

— Вот почему ты еще такая мелкая ? — говорю я, качая головой, глядя на неё. — Всего семнадцать. Была бы моей ровесницей — мы бы уже отмечали нормально, за воротами. С шампанским и лобстерами.

Я ухмыляюсь, но в ту же секунду вижу, как она немного поникла. Совсем чуть-чуть — уголок губ дрогнул, взгляд скользнул в сторону. Я сразу всё понимаю. Говорю же, дурак…

— Эй, — произношу мягче. — Прости. Я не то хотел сказать. Мне просто так хочется, чтобы ты уже была свободна. Хочется поскорее обняться по-человечески, а не через чёртов забор.

Она кивает, снова улыбается, но уже иначе. Тише. Я тянусь за коробочкой с тортом, открываю её, приподнимаю вверх.

— Давай есть. Без ложек, как варвары.

И мы едим. Откусываем по очереди, осторожно передавая друг другу через прутья забора. Она смеётся, когда крем попадает мне на нос. Я делаю вид, что не замечаю, чтобы была причина улыбаться подольше. Между нами металл и колючка, кажется, будто её нет вовсе.

— Блин, — говорю, глядя на её руки в шоколадных крошках, — Ну как я забыл про ложки! Вообще, я хотел, чтобы всё было как в кино. Подарок, свечки, бокалы. Но…

Замираю, опуская взгляд.

— На подарок денег нет, прости. Но я куплю его. Обязательно. Как только мы выберемся отсюда. Когда поедем в Москву.

Я говорю это уверенно. Потому что знаю — мы выберемся. И будет день, когда её день рождения мы встретим совсем по-другому.

— Мне не нужен никакой подарок, — тихо говорит Ива, и в её голосе нет ни капли лжи. Только тепло. — Свой главный подарок я уже получила.

Она смотрит прямо в меня, и мне становится как-то не по себе. Слишком много в этом взгляде. Как будто я для неё целый мир. А я… я с пустым карманом, в дешёвой куртке, с тортом без ложек.

Но она не отводит взгляда. Напротив, слегка улыбается и вдруг добавляет:

— Зато у меня есть кое-что для тебя.

Я удивлён, но ничего не успеваю спросить. Она достаёт из кармана маленький, уже начатый тюбик крема. Самый обычный, аптечный. Просовывает руку через решётку и кладёт его мне в нагрудный карман.

— Лучше сразу начать мазать, пока не растрескались…

Потом берёт мои руки в свои, осторожно, проводит пальцами по моей коже. Грубой. Шершавой. С непривычки она стала сухой, так быстро, на костяшках — мелкие трещинки, на ладонях — мозоли от коробок и картошки.

Она мягко гладит мои кисти, и я вдруг чувствую стыд. До кончиков ушей.

— Извини… они такие… — начинаю я, но Ива перебивает:

— Напоминаю тебе, что когда я выдергивала свою руку из твоей ладони, чтобы ты не трогал мои шрамы и обветренную кожу, ты сказал, что мне нужен психолог, — Ива произносит со смешком.

И я ненадолго замолкаю. Потому что в такие моменты слов не хватает.

— Обещаю, следующий твой День Рождения будет совсем другим. Намного лучше. Без забора. Без мерзкой земли под ногами. Куплю тебе нормальный торт. Большой. С фруктами. Подарок будет, с бантом. Хочешь — даже свечей сто пятьдесят воткнём.

Она улыбается, качает головой, и склоняет голову набок.