— Ты села не туда, — говорит Бастинда, не громко, но достаточно отчётливо, чтобы все в классе услышали.

Новенькая поворачивается. Медленно. Её взгляд тяжёлый, как тупой нож, которым режут что-то мягкое.

— А тут есть таблички? — спрашивает она. — Или вы метите парту мочой, чтобы запомнить?

Сначала — тишина. Потом — кто-то сдавленно хрюкнул от смеха. Потом — снова тишина. Та самая, ледяная, из которой может родиться всё, что угодно.

Я села за свою парту. Плечи вниз, взгляд на новый источник конфликтов.

Бастинда встала. Не спеша. Прямо, как всегда. Она умела держать паузу, и это всегда работало, до сегодня.

Новенькая не отводит взгляда ни на секунду.

— Ты ошиблась дверью, — говорит Бастинда. — Здесь не улица.

— Я в курсе, — кивнула брюнетка. — А ты, по ходу, тут местный шлагбаум. Типа всех останавливаешь, да?

Брови Бастинды дёрнулись. Только раз. Её губы сложились в линию и она шагнула ближе. Я прекрасно знаю этот момент. Есть две опции: или новенькая уйдёт сама, демонстративно, типа "не стоит моего времени", или встанет. А если встанет — то дальше будет драка. Не просто перебранка — бой. Она встала. По классу тут же пробежался новый испуганный шепот, теперь все смотрели на меня, круглые глаза девчонок удивлялись, почему я не вмешиваюсь. Бастинда тоже на меня посмотрела. Видимо, она не смогла прочитать мою реакцию и замялась.

Новенькая ниже ростом, тоньше, но в её теле есть та напряжённость, которую невозможно подделать. Это девочка, которая знает, что такое уличные драки, что такое ногти в кожу, что такое удар с локтя.

— Девочки, — сказала кто-то из угла. — Учитель идёт.

Но они не слышат. Я не вмешиваюсь. Пока. Во-первых, без Ворона я не хочу в карцер, а за драку обе женские камеры будут заняты нами. Во-вторых, я не из тех, кто действует не раздумывая, такое нужно тщательно обмозговать.

Класс как на пружине, все чувствуют, что баланс вот-вот рухнет, и кто-то должен победить.

— Если хочешь меня проверить — давай. Но потом объяснять придётся не мне. А тебе. Почему в этом месте ты больше не будешь самая сильная.

Удар не прозвучал. Контакта не было.

Но Бастинда отступила. На полшага. В бок. Вроде бы чтобы обойти, чтобы освободить проход, но мы все поняли. Это был жест. Сдача позиции. На сегодня.

В этот момент учитель вошёл в кабинет, начал привычную тираду: "Тетради, ручки, живее!" Но я уже ничего не слышала. Потому что правила снова под угрозой.

И это была не просто буря, это был фронт, в нём эпицентр- новенькая.

***

Когда нас вывели на улицу, я сначала подумала, что что-то случилось. Вечером обычно нас не трогают: ужин, отбой, всё по часам, как в армии. Но сегодня было что-то другое. Что-то… необычное.

Во дворе уже стояли парни. Это и было первым странным знаком — нас давно не собирали вместе. Я стояла в общем строю, оглядывалась и пыталась понять, что происходит. Девчонки щурились от вечернего солнца, перебрасывались шепотками. Кто-то чесал руки, у кого-то тряслись колени от сквозняка. Но я видела не их. Я искала его.

И нашла. Ворон стоял чуть в стороне, как всегда. Плечи опущены, руки в карманах толстовки. Темноволосый, высокий, красивый и родной. Его взгляд скользил по рядам, будто он считывал лица как страницы. Меня он заметил сразу. Улыбнулся. Не в полный рот, только глазами. Этого хватило, чтобы у меня внутри щёлкнуло что-то тёплое, настоящее. В этом месте, где всё фальшиво, один его взгляд — как подтверждение, что я не схожу с ума.

Но потом… Потом он снова отвёл глаза.

И снова — на неё.

Новенькая стояла рядом с нами, руки скрещены, подбородок поднят. Её лицо ничего не выражало, но в этом-то и было всё: абсолютное равнодушие к правилам, к ситуациям, к людям. Она не играла — она жила в этом.

И Ворон смотрел. Слишком часто.

Я заметила это трижды. Может, четыре. Он смотрел не в лоб — уголком глаза, будто случайно. Но я же знаю, как он смотрит. Я училась по его взгляду ориентироваться, как по компасу. И теперь… стрелка сместилась.

Кто-то из воспитателей выкрикнул:

— Сейчас будет игра. Все получают мяч. Без контакта. Фотографии для отчёта — не расслабляться! Улыбаемся!

Мячи раздали быстро. Красные, синие, зелёные — как в летнем лагере. Смешно, если забыть, что мы в спецшколе, и многие из нас в детстве играли только в то, что не требовало свидетелей.

Я машинально поймала синий мяч, смотрела, как девчонки разминаются, парни смеются, а воспитательница с телефоном делает снимки. Директриса стояла чуть дальше, у края плаца, наблюдая, как будто от этого зависит судьба страны.

Я ловила взгляд Ворона. Иногда он возвращался ко мне. Но всё чаще уходил к новенькой.

Она не смеялась, в отличии от всех остальных довольных. Её голос — грубоватый, открытый, будто она всё равно громче всех. Парни смотрели на неё, как на что-то свежее, как будто она запах травы после дождя, которого здесь не было годами. Даже девчонки — те, кто обычно держался вместе — теперь переглядывались, шептались. Она была центром. И ей было плевать.

Через двадцать минут мячи собрали. Воспитатели снова вышли вперёд, как будто ничего не произошло.

— Молодцы. Играли, улыбались. Фотографии получились хорошие. Возвращаемся по корпусам.

Фотографии получились хорошие. Целая фраза, которая говорит больше, чем кажется.

Я шла молча. Возвращались по обычному пути, сначала женская колонна, за ней мужская. Но расстояния между нами уже не было.

И именно тогда она подошла ко мне. Легко, без напряжения. Будто мы с ней были подругами. Будто у нас был общий прошлый опыт, хотя мы с ней не обменялись ни словом. До сих пор.

— Привет, — сказала она. — Я- Лина.

Я кивнула. Сдержанно.

— А ты?

— Ива.

— Как же у вас тут стремно и тухло. И совсем нечем заняться. Слушай… — продолжила она. — А тот мальчик, симпатичный, высокий… брюнет. Как его?

Я знала, кого она имеет в виду ещё до того, как она договорила. Антон слишком броский и заметный, он не вписывается в наши места и отличается от всех. Я помню, что тоже внимательно его рассматривала, когда он появился.

— Ворон, — ответила я. Ровно.

— Ворон? — переспросила она. — Прикольно. Под стать.

Я прищурилась. Смотрела вперёд, но чувствовала, как внутри что-то напряглось.

— С парнями нельзя контактировать, — сказала я. — Это правило. Его не просто так придумали.

Лина усмехнулась. Низко, хрипло.

— Правила, — протянула она. — Они для тех, кто боится хотеть. А если очень хочется…

Она повернула голову, глянула на меня поверх плеча. Глаза у неё были тёмные, почти чёрные. Улыбка — кривая, наглая. Но лицо удивительно красивое. Как и Ворон, она тоже заметно среди нас выделялась.

— …то можно, — закончила она.

И пошла вперёд. Легко, как будто с неё соскальзывало всё напряжение, вся угроза. Как будто всё в этом мире было игрой, а она — та, кто пишет сценарий. Я продолжала идти медленно, а внутри творился хаос. Впервые, я не знаю что делать и как на это реагировать.

*Завтра буду занята, поэтому главу выложу сегодня, далее во вторник и по графику: с понедельника по пятницу ♥️

Ворон

Твою ж мать. Аделинка Сотникова. Сначала думал, что привиделось. В нескольких тысячах километров от дома, на плацу Клетки, мелькнуло знакомое лицо. Это странно, но прошлая свободная жизнь очень быстро забывается и кажется какой-то ненастоящей, как будто я всегда жил именно так. Когда я увидел человека, которого привык видеть в другом месте и при других обстоятельствах, не поверил своим глазам.

Аделина дочь батиного друга, когда мы были мелкими и родители еще не развелись, мы часто тусили вместе. Потом каждый пошел своей дорогой, но иногда мы пересекались в одних заведениях, с разными компаниями. По сравнению с тем, как зажигала Сотникова, я жалкий щенок. Там, где я и мои пацаны учились, она явно преподавала. Есть подозрения, что батя растрепал друзьям какими методами занимается моим перевоспитанием и отец Аделины тоже решил попробовать. Вот было бы здорово, если бы остальные тоже подключились, по цепочке, и к концу сезона, мы бы собрались здесь своей старой компашкой. Иногда я скучаю по пацанам. Но Аделинку тоже очень рад видеть, будто она еще одно напоминание, что за стенами Клетки совершенно другая жизнь, и она обязательно наступит. Для меня и для Ивы.