Мне очень хотелось сделать для нее что-нибудь еще, но вариантов было немного. У меня оставался всего один косарь, а это — либо новая встреча на семь минут через решетку, либо — что-нибудь более запоминающееся. И я выбрал второе.

Это было проще, чем в прошлый раз. Даже слишком просто. Охранник, тот же, что и прежде, принял тысячу рублей с легким хмыканьем, будто это не взятка, а просто обмен. У него в глазах была пустота, как у тех, кто давно ничего не чувствует — и особенно не в такую смену, не в такую ночь. Он кивнул мне, коротко, без слов, и снова вернулся в корпус, не закрывая замок, будто меня и не было. Всё, что оставалось — это выйти на плац. Ночью он другой. Не такой, как днём. Без криков, без построений, без команд. Чёрный асфальт, звёзды над головой и чуть глухие шаги. Пахнет хвойным лесом. Здесь мало кто бывает в одиночку. Но мне повезло.

Я нёс с собой почти пустую банку белой краски и жесткую кисть. Нашёл их давно, ещё в кладовке, пока искал обувь для Ивы, не думал, что когда-нибудь пригодится. Но сегодня пригодилось.

Я хотел сделать ей подарок. Не посылку. Не записку. Что-то, что она увидит утром, на зарядке. Что-то, что будет только для неё, пусть даже всего пару минут, пока кто-нибудь не зальёт это чёрной краской, чтобы стереть напоминание о том, что здесь живут люди, а не роботы.

Я хотел сказать ей о том, что внутри меня не осталось почти ничего настоящего, кроме неё. Каждый раз, когда она улыбается, будто случайно, она не знает, как сильно она спасает меня этим.

Я открыл банку, поскреб кистью по дну, стараясь собрать на нее остатки, и приложил ее к асфальту. Начал с сердечка. Простое, немного кривое, такое же, как мои руки. Потом — буква "И". Только не сразу, кисть слишком сухая, приходится «выжимать» банку после каждого движения рукой. Сначала палка. Потом вторая — перекладина. Получилась перевёрнутая "Л", если смотреть не думая. Или знак. Или просто штрихи.

Я собирался закончить и соединить их, уже представлял, как она завтра утром увидит это на построении и улыбнется. И тут…

— Ты чё, совсем @хуел?

Голос за спиной. Громкий. Сигаретный. Злой. Игнат… Ну, конечно… Только ему могло взбрести в голову выйти покурить ночью и дышать дымом, как будто он властелин этой серой империи.

Я обернулся и громко вздохнул. Он уже подходил. Крупный, яростный, в спортивках, в одной футболке. Сигарета горела в пальцах, как предсмертная лампа.

— Ты чё тут, сука, устроил, Малевич?

Я не ответил. Не потому что не хотел, потому что не имело смысла. Он ударил.

Плечо, печень. Падать я не стал, удары были терпимыми. Но сопротивляться тоже не стал. Бессмысленно. Уже поздно.

Мое сердце дрогнуло, мне было очень обидно, второе сердце осталось на асфальте. Недоделанное. Вместе с теми двумя полосками, вместо трех.

В карцер шли, как в прошлый раз. Молча и обреченно. Здесь всё было знакомо: плесень в углу, ржавая дверь, запах старого гнева. Камера та же. Та, где я раньше сидел, с дыркой, залепленной грязью с водой, под матрасом должна лежать сложенная коробка и трубочка.

Игнат толкнул меня внутрь и закрыл дверь, я услышал щелчок — любимый звук Клетки. Это снова странно, но мне всё равно. Не страшно. Не больно. Только… обидно. Что я не успел.

Что осталась не буква и даже не слово. Остались две полоски. Как след. Как отголосок. Как будто я не закончил и не дожил до последнего штриха.

Я лёг на жесткую кровать с вонючем матрасом. Закрыл глаза.

А потом уснул. С этим недоделанным сердечком в голове. Я не знаю, как зовут остальных девчонок, знаю только их прозвища, на «Л» никого не вспомнил, надеюсь, Иванка поймет, что это должно было быть для нее, и меня просто повязали. Должна понять, ведь она перестанет получать письма и заметит, что меня нет.

В камере было холодно. Даже не от бетона, от мыслей. От тишины, от одиночества, которое просачивалось в кости, как вода в трещины. Тихо скребло изнутри, будто напоминая: теперь ты снова в клетке внутри Клетки.

Я лежал на койке, слушал, как капает вода и считал секунды. Не чтобы скоротать время, чтобы хоть как-то убедить себя, что оно идёт. Что я не застрял в вечной, серой петле.

Записку я не оставил. Надпись не дописал. Сердце — не отдал. Всё осталось где-то там, на плацу, под чьими-то ботинками. Утром наверняка уже закрасили. Или затёрли. Или никто и не заметил.

Я проснулся, когда сверху что-то громко грохнуло. Скрежет, будто тащили шкаф по железу. Потом — удары, крики, короткое: «Осторожно, мать вашу!» — и снова царапанье по бетону.

Я сел. Приблизились тяжелые шаги. Потом — скрежет по полу в соседней камере. В камеру затащили что-то тяжелое.

Щелчок замка и снова тишина. А спустя минуту скрип панцирной кровати за стеной. Я напрягся и сразу понял, это Ива.

Конечно! Только она могла. Только она могла по-глупому что-то натворить, чтобы быть ближе. Чтобы не оставить меня одного. Я улыбнулся. Впервые за сутки. Маленькая, глупая, упрямая.

Но внутри — потеплело. Не от надежды, от ощущения, что мы снова вместе. Хоть и через бетон.

Я хотел что-то сказать и позвать ее, осторожно, как раньше.

И тут…

— Бл@дь, холодно как в морге! — донеслось из-за стены чужим голосом.

Я замер. Это не Ива.

— Да какого хрена?! Тут даже срать негде, как вы тут живёте, идиоты системные… Я вас затаскаю по судам! Немедленно откройте! — продолжался поток ругани, сопровождаемый глухими ударами кулака по двери.

Потом пауза.

— Эй! — услышал я. — Тут кто-то есть, или я одна, как дура?

Я знал этот голос. Слишком хорошо знал.

— Аделина? — сказал я тихо, но с нажимом.

Молчание длилось секунду.

— Антошка?! Это ты, что ли? Я все гадала— он это или не он, но у меня зрение минус четыре, ну ты же знаешь!

Я вздохнул. Голова откинулась на стену. Вот дерьмо!

— Да, это я, — буркнул я. — Поздравляю. Мы снова соседи, как в детстве.

Она расхохоталась. Громко. По-настоящему.

— Вот это да! Ну слава Богу! Прямо подарок! Ну всё, теперь точно не соскучимся. Ты не представляешь, как круто мы проведем здесь время!

Я закрыл глаза. Круто проведем время…

Не с ней я хотел провести время. Не здесь и не так. Внутри стало ещё холоднее, потому что теперь я точно знал — Ивы рядом не будет. Уже точно. Она не пришла. Не натворила. Не рванула наперекор. Я рад, что она не будет мерзнуть в подвале, голодать и сидеть на сыром бетоне, но в груди все равно свербело.

— Как знала! - сокрушается Аделина, продолжая что-то бормотать.

— М? - переспрашиваю, все еще витая в своих мыслях.

— Говорю, как знала, что надо взять с собой что-нибудь! Третий день забываю вытащить из кармана Киндер шоколад, хоть будет, что пожрать, а то мне пока только бутылку воды сюда кинули. Сюда будут приносить помои, которыми здесь кормят?

— Нет, - отвечаю мрачно.

— Я бы с тобой поделилась, конечно… Может дыру проделать? У меня с собой ключи от дома. Проковыряем как-нибудь?

— Стены слишком толстые, не надо … - говорю в пол голоса, снова ложусь на кровать, отворачиваюсь к стене и продолжаю слушать как из крана капает вода.

Иванка

Зарядка всегда казалась мне унижением. Все эти синхронные прыжки, команды, строевая — будто не тела наши тренировали, а ломали остатки воли. Но сегодня утром мне было не до привычного отвращения.

На сером, потрескавшемся асфальте, между меловыми отметками и следами от подошв, ярко белело что-то совсем другое. Совсем не отсюда. Сердце.

Неровное, выведенное рукой, которой, кажется, дрожало всё внутри. И рядом — знак. Что-то вроде буквы. Почти «И», но с изломом. Или наоборот — почти «Л», но перевёрнутая.

Я замерла на секунду, и ноги мои будто вросли в землю. Сердце в груди вдруг отбилось не в такт. Оно пульсировало сильнее, чем на любой зарядке. Прямо там, внутри, как будто кто-то стучал изнутри: смотри, смотри, это тебе…