Тянусь к пачке чипсов, открываю упаковку и пододвигаю ее ближе к Иве, дергаю за колечко жестяной банки и ставлю рядом с ней колу, только к еде она не прикасается, поворачивает на меня голову, долго, внимательно и не моргая смотрит мне глаза и молчит. А потом мое сердце резко вздрагивает и летит с обрыва, по спине табуном бегут мурашки и перехватывает дыхание, потому что Ива тянет меня за подбородок, опускает на мою щеку свою ладонь и целует меня. Неожиданно, без каких либо слов, просто нежно касается меня губами и замирает. Я не привык целоваться так, я вообще не уверен, что когда-то так целовался, но сейчас я аккуратно, осторожно и медленно изучаю ее губы и боюсь дышать, чтобы не спугнуть ее и не испортить момент. С каждой секундой мне кажется, что момент уже не испортится, наши касания становятся уверенней и мокрей, я перехватываю ее двумя руками, собираюсь уложить на лопатки, чтобы нам было удобнее, но Ива успевает меня опередить и укладывает меня сама. Теперь понимаю, как работает сила притяжения, стоит на мгновенье оторвать от нее свои губы, как они сразу тянутся назад, а Ива совсем смелеет, целует меня намного горячей и крепко обхватывает меня за шею.

- А кола и чипсы? - шепчу со смешком, вспоминая, что романтического ужина все еще не было.

- Семнадцать лет не пробовала и еще немного потерплю, - бегло шепчет в ответ и снова возвращается к моим губам.

Иванка

Никогда не думала, что со мной может произойти что-то подобное. Я даже не рассматривала вариант, что однажды в кого-то влюблюсь, но это случилось — очень неожиданно и очень быстро. Наверное, раньше я просто не сталкивалась с любовью: в семье её не было, как и в общине, в которой мы жили, а про Клетку даже говорить нечего.

Когда я скиталась по улицам, я видела влюблённые пары, которые обнимались и целовались у всех на виду. Тогда мне казалось это дуростью, а сейчас я понимаю, что они испытывали — сейчас я чувствую нечто похожее. Хочется улыбаться, дотрагиваться, прижиматься покрепче и целовать, а всё остальное уходит на второй план.

Я не понимаю, что он нашёл во мне, почему именно мне так повезло с ним — ведь Ворон особенный. То, что он делает для меня, и то, что я при этом чувствую, не поддаётся описанию. Последние несколько дней — настолько волшебные, что мне вообще не верится, что всё это происходит со мной.

Сначала Антон устроил мне романтический ужин с едой, которую я ещё не пробовала, потом притащил на крышу связку зелёных веток кустарника, которые надрал рукой через забор, и сказал, чтобы я представила, что это цветы. Я была в восторге. Сначала держала себя в руках и старалась контролировать свои эмоции, чтобы не показаться ему чересчур влюблённой дурой, но когда Ворон сообщил, что сюрпризы на этом не закончены и мы идём в кино, держаться я больше не могла: либо зажимала рот рукой, чтобы смеяться потише, либо целовала его — хотя это очень мешало нашему «сеансу».

Кино было воображаемым, только открытое небо — настоящим. Мы всё так же лежали рядом на крыше, и Антон пересказывал мне сюжет романтической комедии. Он делал это очень забавно, менял голоса, жеманничал. Я тоже включилась в процесс — делала вид, что ем попкорн, — и тогда смеялся уже Ворон. Я так и не поняла, чем закончился наш фильм, потому что очередной поцелуй слишком сильно затянулся, а потом мы уже забыли, что ходили в кино. В тот момент я тоже чувствовала себя героиней какого-то фильма.

Расставаться было очень тяжело — как и все предыдущие дни. Я вообще не понимаю, как мы выживаем на занятиях и отработке — ведь спим только пару часов в сутки. У нас нет возможности часто подходить друг к другу, мы под прицелом надзирателей, и если они заметят, что у нас с Антоном закрутился роман, избежать проблем не удастся. А они это точно заметят, потому что я вообще не могу контролировать свою улыбку, а Ворон на меня так смотрит, что так и тянет обнять его и повиснуть на его шее.

Я так благодарна ему за всё, что он для меня делает, и тоже очень хочу сделать для него что-нибудь приятное. Но я ограничена абсолютно во всём — и в деньгах, и в фантазии. Я даже не могу рассказать ему ничего интересного, потому что ничего интересного со мной не происходило. Но у меня появилась идея небольшого подарка, который я могла бы ему подарить. Правда, раз десять передумывала, опасаясь, что он будет выглядеть слишком глупо и дёшево. Но желание сделать для него хоть что-то победило, и во время отработки я связала для него браслет. Я смастерила его крючком из чёрных шерстяных ниток. Браслет вышел узким и совсем простым — шнур в три петли с завязками для регулировки размера, но получился довольно симпатичным и аккуратным. Мне даже захотелось связать второй для себя, но на это не хватило времени.

Я подарила его той же ночью, хотя наше новое свидание вообще было под вопросом. С вечера зарядил проливной дождь, и он совсем не хотел останавливаться. Я не знала, придёт ли Ворон в такую погоду, но он пришёл. Только встреча прошла в режиме повышенной тревожности. Лило очень сильно, в воздухе сверкала молния, раскаты грома звучали пугающе — находиться на крыше было страшно, поэтому Антон забрался внутрь. Мы стояли у чердачной лестницы молча — разговаривать шёпотом было опасно: в любой момент один из нас мог рассмеяться, и нам не хотелось рисковать. Так же молча я надела ему на руку браслет. Судя по блестящим в темноте глазам и милой улыбке, Ворону понравился мой подарок. Мы долго целовались — намного дольше обычного, — а потом разошлись по корпусам, чтобы поспать хотя бы пару часов и встретить новый, сложный день.

***

Сегодня очень холодное утро. Плац пахнет холодной землёй, сырым бетоном и чем-то металлическим. Солнце ещё толком не поднялось, но линейка уже выстроилась. Из старых колонок гремит гимн — искажённо, с потрескиванием. Я делаю небольшой выпад корпусом и поворачиваю голову направо. Антон стоит почти в конце строя, руки в карманах, взгляд до ужаса сонный. Он словно чувствует, что я смотрю на него, тоже поворачивает голову, и мы тут же поджимаем губы, пряча улыбки. Уголки губ дрожат. Я прикусываю щёки и возвращаю корпус на место, равняясь с остальной шеренгой. Между нами десятки людей, а кажется, будто мы стоим совсем рядом.

Когда началась разминка, мы встали в круг, ребята начали синхронно поднимать руки и тянуться вверх, а Ворон нарочно делал упражнения с запозданием — показушно неправильно, с невозмутимым видом. Это было очень смешно, и утро сразу переставало казаться таким холодным и мрачным. С каждой минутой колонкам становилось всё хуже: в конце концов они хрипло закашляли и совсем замолкли.

Впереди нас ждали бег и отжимания, но вместо стандартного марафона мы остановились, услышав возню и громкие голоса по ту сторону забора. Железные ворота Клетки со скрипом распахнулись — резко, будто им было приказано не просто открыться, а выдохнуть ярость. Утренняя тишина распалась, как стекло.

В проёме показались надзиратели — трое, в чёрной форме с красными нашивками. Их шаги гремели по бетону, словно это не земля, а сцена. Они волокли девушку. Петру. И когда я увидела её, сразу замерла на месте, как вкопанная, даже не стала оборачиваться на Ворона. Я испытывала странное чувство — растерянность, облегчение и ярость, потому что Петре сейчас было совсем не сладко. Её руки были заломаны за спину, запястья стянуты ремнём. Волосы выбились из хвоста, лицо — грязное, губа рассечена, но глаза её были ясны и тёмны, как небо перед грозой.

— Пусти меня! — заорала она, вырываясь.

Охранник рявкнул и дёрнул её сильнее. Навстречу к ним двинулась директриса, в своих любимых синих галошах.

— Полякова, — говорит она, подходя ближе. Голос холодный, чёткий. — Побег. Нарушение условий содержания. Агрессия при задержании. Порча муниципального имущества. И, как всегда, позорное представление на публику.

Петра плюёт в сторону, не в лицо, но рядом.