Меня же тащили в стену. Я упиралась ногами, но они скользили. Холод от захвата проникал в кости. Я видела в зеркале своё перекошенное от ужаса лицо, а рядом с ним — лицо своего двойника. Оно было моей копией, но выражение… пустое, бездушное и в то же время жадное.

— Отпусти! — выдохнула я.

— Зачем? — прозвучал голос. Но это был не мой голос. Это был плоский, безэмоциональный эхо-голос, исходивший отовсюду и ниоткуда. Говорило отражение. — Ты — нарушение. Твоё тепло, твой шум… лишнее. Здесь всё должно быть гладко. Холодно. Тихо. Стань частью узора.

Я поняла. Это место не просто так было зеркальным. Оно стремилось к порядку. К абсолютному, безжизненному отражению. А мы — живые, дышащие, неправильные — были для него грязью на стекле, которую нужно стереть. Ассимилировать.

Рейн, тем временем, повалил своего двойника на пол. Тот не издал ни звука, просто разбился, как хрустальная ваза, рассыпавшись на тысячи осколков, которые тут же растворились в полу. Но на его месте из соседней колонны тут же вышло новое отражение Рейна, свежее и такое же решительное.

— Они бесконечны! — крикнул он, отбиваясь от нового противника. — Нужно сломать правила! Думай, Лия!

Правила. Зеркало. Отражение… Оно копировало движение. Но что, если…

Пока ледяная рука тащила меня уже по локоть в стену, я сделала самое нелогичное, что могла. Я перестала сопротивляться. И вместо этого… обернулась ипосмотрелапрямо в глаза своему отражению. Не с ненавистью, не со страхом. С… иронией. С тем самым саркастическим вызовом, который был моей сутью.

— Знаешь что, — сказала я своему двойнику, — твоя отделка в стиле «глянец-мороз» уже устарела. И твои шутки… они слишком плоские. Буквально.

Моё отражение замедлило движение. Его пустые глаза будто пытались обработать информацию, которая не укладывалась в схему. Оно ожидало страха. Отчаяния. А получило… шутку.

В этот миг Рейн, поняв мою тактику, сделал нечто совершенно безумное. Он перестал драться со своим двойником. Он… начал танцевать. Нет, правда. Сделал несколько нелепых, угловатых па, которые ни один дракон, и уж тем более не его зеркальная копия, никогда бы не совершил.

Его отражение замерло в полной растерянности, застыв в нерешительной позе, не зная, как скопировать этот абсурд.

— Не можешь отразить то, в чём нет логики, да? — крикнул я своему двойнику, чувствуя, как ледяная хватка ослабевает. — Не можешь скопировать хаос! Жизнь — она грязная, кривая, смешная и ужасно нелогичная! А ты — всего лишь плоская картинка!

Я рванула руку на себя — и вырвала её. Отражение, потеряв опору, пошатнулось и… начало расплываться, как изображение на воде. Его черты поплыли, превратившись в безликую серебристую рябь на поверхности стены.

Рейн, закончив свой импровизированный танец, резко пнул своего ошарашенного двойника. Тот разбился, и на этот раз новые отражения не появились. По залу прошла дрожь. Бесконечные зеркальные копии нас самих заколебались, стали нерезкими, как будто сама реальность этого места дала сбой от столкновения с чистым, неотражаемым абсурдом.

— Бежим! — схватил меня за руку Рейн. — Пока этот кошмар не пришёл в себя!

Мы бросились к единственному заметному выходу — огромной арке на другом конце зала. Наши шаги гулко отдавались, а со стен на нас смотрели уже не чёткие копии, а размытые, искажённые силуэты, будто зеркала забыли, как мы выглядим.

Мы выскочили из зеркального зала в узкий, такой же чёрный и блестящий коридор. Оглянулись. Поверхности за нами сомкнулись, став идеально гладкой стеной. Мы были в ловушке, но уже другой.

Я прислонилась к стене, дрожа всем телом, но на губах у меня была сумасшедшая улыбка.

— Танцевать? — выдохнула я. — Серьёзно?

— Это сработало, — он ухмыльнулся, тоже переводя дыхание. — А твои шутки… они, кажется, буквально растрескали его матрицу.

— Приятно знать, что мой сарказм обладает разъедающими свойствами, — сказала я, оглядывая коридор. — Ладно. Мы сбежали от драконов, победили зеркальных зомби абсурдом… Что дальше по плану? Искать выход из этой чёрной шкатулки?

— Дальше, — сказал Рейн, и его лицо стало серьёзным, — мы выясняем, куда именно нас выбросило. И как отсюда выбраться. Потому что я не чувствую здесь… ничего. Ни потоков магии моего мира, ни следов твоего. Мы в пустоте. Или в ловушке, которая просто ждёт, чтобы мы сделали следующую ошибку.

Мы пошли по бесконечному, отражающему коридору, и наши силуэты уходили вдаль, множась в перспективе. Из одной ловушки — в другую. Но теперь мы были вместе. И, кажется, поняли главное правило выживания: в мире, который стремится к порядку, самое мощное оружие — это чистейший, неотражаемый хаос. Особенно если он приправлен едкой шуткой.

Зеркальный лабиринт не кончался. Он просто менял декорации: то сужался до щели, в которую приходилось пробираться боком, то открывался в новые круглые залы, похожие на первый, но пустые и тихие. Наши отражения больше не нападали, но следили за нами со стен — бледными, безликими призраками, будто само место стыдилось своего провала и теперь просто наблюдало.

Мы шли, прислушиваясь к тишине, нарушаемой лишь скрипом подошв по идеально гладкому камню. Я уже начала думать, что мы обречены вечно бродить по этой чёрной, бесконечной шкатулке, как Рейн вдруг остановился.

— Слышишь?

Я прислушалась. Сквозь гул в собственных ушах (последствие портала и адреналина) пробивался новый звук. Не скрип. Не вой ветра. Тихий, прерывистый… писк? Словно протестующий механизм.

Мы осторожно двинулись на звук. Он вёл нас в боковой проход, который вскоре упёрся в… стену. Но не гладкую. Поверхность здесь была испещрена тончайшими трещинами, из которых сочился тот самый серебристый свет. И в центре стены зияла дыра размером с дверной проём. Края её были не оплавлены и не разбиты, а будто… расслоены, как плохо склеенная чёрная слюда.

Звук шёл изнутри.

Рейн заглянул внутрь, потом кивнул мне. Мы протиснулись в отверстие и оказались в помещении, которое резко контрастировало со всем, что видели до этого.

Это была комната. Вернее, её обломки. Сводчатый потолок частично обрушился, завалив пол обсидиановыми глыбами. Стены, где сохранилась штукатурка, были покрыты фресками, но краски потускнели, а сюжеты стёрлись до неузнаваемости. В центре стоял, точнее, кренился на бок, массивный каменный стол. А на нём, под грудой пыли и мелких осколков, лежалмеханизм.

Он был сделан не из металла, а из того же чёрного обсидиана, но тончайшей работы: шестерёнки, рычаги, вибрирующие кристаллические стержни. Одна из шестерёнок заклинила и с жалобным писком пыталась провернуться, упираясь в осколок, упавший сверху.

— Что это? — прошептала я.

— Остатки, — ответил Рейн, осторожно сметая пыль с поверхности стола. Под ней проступили выгравированные линии — карта. Но не земель. Схема. Гигантская, сложная схема соединённых сфер и переплетающихся линий. — Это место не всегда было пустым. И не всегда было ловушкой. Оно… работало. — Он ткнул пальцем в центральный узел схемы, от которого расходились лучи к меньшим сферам. — Смотри. Это — ядро. А это… карманные измерения. Анклавы. Зеркальный зал был одним из них. Исправительной камерой для… нестабильных элементов.

— То есть нас засосало в магическую тюрьму для буйных? — уточнила я. — Прекрасно. Я всегда знала, что у меня есть талант попадать в спецучреждения.

— Не только, — Рейн провёл пальцем по одной из линий, ведущей к окраине схемы. Линия была не просто выгравирована. Она былапрожжена, как будто по ней прошёл чудовищный разряд. — Здесь произошёл сбой. Катастрофа. Энергия из ядра хлынула в один из анклавов и… разорвала его. Создала брешь. Воронку.