— Теперь иди в свои покои, — сказал он обычным, холодным тоном, но это звучало фальшиво. — Скажешь, что порезалась о застрявшую пряжку. И больше на уроки к Кельвану без моего прямого присутствия не ходи.

— А вы будете присутствовать? — спросила я, тоже вставая.

— Если придётся, — он отвернулся, глядя в стену. — Теперь уходи. Пока… пока кто-то не нашёл нас здесь.

Я вышла, держа забинтованную ладонь. В голове царил полнейший хаос. Злость на утреннего Каэллана никуда не делась. Но теперь к ней добавилось это… недоумение. Эта тёплая дрожь от его прикосновений. Эти странные, полные скрытого смысла слова.

Один человек. Или два? Безумие. Но теперь я была почти уверена: тот, кто обрабатывал мне рану, и тот, кто вёл себя как сволочь на террасах — были разными людьми. Но как это возможно? И зачем им эта чудовищная игра?

Ответ, похоже, лежал где-то между багровым светом кристалла и холодным страхом в глазах того, кто называл себя Каэлланом, но просил меня «ненавидеть того, кого видишь днём».

Я шла по коридору, чувствуя пульсацию в ране. Это была не просто боль от пореза. Это была боль от осознания, что я попала в ловушку куда более сложную и опасную, чем просто золотая клетка. Здесь было два тюремщика. И один из них, кажется, был пленником так же, как и я.

Моя забинтованная ладонь стала идеальным предлогом, чтобы отложить следующий урок магии, но не спасла от следующего испытания: визита к придворным швеям под бдительным оком Верианы. Меня привели в светлую, залитую солнцем мастерскую, где пахло шелком, крахмалом и тихим, смертельным страхом.

Мастерица Олина и её помощницы стояли навытяжку, как на плацу. А в центре комнаты, восседая на резном стуле, как на троне, была Она. Леди Вериана. Её взгляд, холодный и оценивающий, смерил меня с ног до головы, задержавшись на простой повязке на руке.

— Как трогательно, — начала она, не отрывая взгляда от моих рук. — Уже успела пораниться. Надеюсь, не пыталась открыть что-то запретное? Или вскрыть себе вены от тоски по родной… грязи?

— Тоска по грязи — это ваша специальность, моя леди? — вежливо поинтересовалась я, принимая боевую стойку где-то у себя в голове. — А я просто неловко обращаюсь с местными… диковинами. Как, например, с утренними прогулками.

Игла в руках одной из швей задрожала. Вериана же лишь слегка сузила глаза.

— Диковина здесь одна, дитя. И она стоит передо мной. Олина, начинайте. Мерки. И чтобы без этих жалких попыток скрыть недостатки. Мы работаем с тем, что есть.

Меня поставили на низкий столик и начали обмерять сантиметр за сантиметром. Вериана комментировала каждый показатель, как аукционист лот.

— Бёдра. Узковаты для вынашивания полноценного драконьего отпрыска, но, я полагаю, с нашей магией справимся. Грудь… скромная. Придётся добавлять объём кроем. Или накладками. Талия… приемлема. Хотя и лишена изящного изгиба наших женщин. Плечи — прямые, почти мужские. Как удобно, наверное, было таскать свои «бумажки» в том мире.

Я стояла, стиснув зубы, пока холодные пальцы швей скользили по моим бокам. Унижение было точечным, профессиональным и оттого ещё более язвительным.

— А как насчёт изгибов позвоночника от постоянного сидения в судах? — парировала я. — Или мозолей на пальцах от написания исковых заявлений? Это ведь тоже часть «диковины». Или вам нужна просто манекен, на который можно нацепить парчу?

Вериана подняла бровь.

— О, она ещё и язвит. Какая прелесть. Нет, дитя. Мне нужна живая, дышащая кукла, которая не будет задавать вопросов и чьё единственное предназначение — украшать моего сына и рожать. Со вторым, я надеюсь, даже у тебя получится. А вот с первым… — она вздохнула с преувеличенной скорбью. — Твои манеры, твой взгляд, эта… постоянная готовность укусить. Это не украшает. Это делает тебя похожей на подобранного на улице пса, которого нарядили в бантик.

Швеи замерли. Воздух стал густым, как кисель. Я почувствовала, как кровь приливает к лицу, но сдержалась. Сарказм — мой щит и меч.

— Пес в бантике, — кивнула я, как будто обдумывая. — Неплохой образ. По крайней мере, псы преданны. И кусаются только когда их бьют. Или когда на их территорию покушаются. — Я посмотрела прямо на неё. — Кстати, а какая у вас здесь территория, моя леди? Весь замок? Или только те, кто в нём недостаточно благороден по рождению?

Вериана медленно поднялась со стула. Её движение было похоже на разворачивание змеи.

— Моя территория, — прошипела она так тихо, что слова долетели только до меня, — это всё, на что падает мой взгляд. Включая тебя. И твоё остроумие кончится в тот момент, когда я решу, что оно мне надоело. И поверь, этот момент близок.

Она подошла вплотную. От неё пахло ледяными цветами и властью.

— Ты думаешь, твои уколы хоть как-то меня задевают? Ты — насекомое. Шумное, назойливое. И я терплю тебя только потому, что мой сын почему-то проявил интерес. Но даже самый красивый цветок, если он ядовит, рано или поздно срезают и выбрасывают в печь. Поняла?

Её глаза были в сантиметре от моих. В них не было ничего человеческого. Только холодная, расчётливая жестокость.

— Поняла, — так же тихо ответила я. — Вы очень образно выражаетесь. Прямо как палач с поэтическим складом ума. Жаль, что талант пропадает впустую. Вы бы могли сочинять угрозы для открыток.

Она отступила, и на её лице впервые появилось выражение, которое я не могла сразу распознать. Не ярость. Не раздражение. Почти… уважение? Нет, скорее, азарт хищника, который наконец-то почуял настоящую добычу, а не испуганного зайца.

— Продолжайте, — бросила она Олине, снова садясь на стул. — И сделайте вырез на спине у будущего платья для приёма Таэрина пониже. Пусть все видят, насколько у нашей новой жемчужины… нежная кожа. И как легко её повредить.

Это была уже не критика. Это была демонстрация уязвимости. Показ того, что она может сделать со мной в любой момент.

Мерки закончились. Я, дрожа от унижения и бессильной ярости, спустилась со столика и стала одеваться.

— И ещё одно, — голос Верианы остановил меня у двери. — Завтра утром ты будешь присутствовать на судебном разбирательстве в Нижнем зале. Простое дело о краже. Посмотришь, как у нас здесь вершат правосудие. Без твоих «бумажек» и «адвокатов». Чтобы ты наконец поняла, что такое настоящая власть. И что ждёт тех, кто выходит за её рамки.

Она улыбнулась. Это было самое страшное за весь разговор.

— Не опаздывай. Правосудие, в отличие от тебя, пунктуально.

Я вышла из мастерской, чувствуя, как по моей спине, той самой, с «нежной кожей», бегут ледяные мурашки. Это была не просто стычка. Это была разметка поля боя. Она показала мне, что я для неё — не человек, не соперница, а живой учебный материал. И завтра она собиралась провести мне наглядный урок.

В коридоре я прислонилась к прохладной стене, пытаясь отдышаться. Рука под повязкой ныла. От слов Верианы болело всё. Но внутри, под слоем страха, тлел уголёк ярости. Она хотела сломать меня, превратить в послушную куклу? Что ж.

Я посмотрела на свою забинтованную ладонь — ту самую, которую так бережно перевязывал «другой» Каэллан. Он говорил: «Играй роль. Молчаливой, покорной жены».

Но после сегодняшнего молчать и покоряться было уже невозможно. Если завтра будет «правосудие» по-драконьи, то мне нужно было подготовить свой ответ. И не словесный.

У меня оставалась ночь. Ночь перед полной луной. Ночь, когда я должна была встретиться с леди Алиссой и произнести Клятву Отречения. Теперь это было не просто бегство. Это был акт неповиновения. Выстрел в самую сердцевину их «настоящей власти».

Я выпрямилась и пошла в свои покои. Страх сковывал, но решимость была острее. Пусть Вериана готовит свой спектакль с правосудием. Я приготовлю своё. И посмотрим, чья пьеса окажется короче.

На следующее утро явилась Элира с новостями, которые не сулили ничего хорошего.